Киборг выходит на прогулку

Шаг... и реальность трескается, как старая плитка под ногой. Подошва входит в контакт с асфальтом, пальцы скользят по экрану. Телесный импульс и цифровой сигнал связываются в общий ритм. Киборг не просто перемещается по улицам: он проходит через точку встречи телесности и алгоритма, где движение постоянно огибает невидимые цифровые каркасы.

В этом противоречии формируется субъектность — не заданная заранее, а возникающая из трения, ошибок, несоответствий.

Мы покидаем спекулятивные лабиринты третьей главы, где объекты оставались недоступны в своей глубине — контингентность Мейяссу, не-локальность Мортона, скрытые ядра Хармана.

Теперь движение идёт к постгуманистическому фокусу: от онтологии изолированности — к этике переплетений. От вопроса о сущности объектов — к вопросу о том, как они входят в наши траектории и преобразуют их. Как прогулка, древняя телесная практика познания, становится пространством, где цифровой интерфейс становится активным участником восприятия.

Киборг не материализуется в стерильной лаборатории. Он появляется в хаосе городской повседневности. Тело, пропитанное потом от долгой ходьбы, сжимает в ладонях устройство, алгоритмы которого переплетаются с ритмом движения.

Донна Харауэй в своём манифесте «Манифест киборгов» (2016) предлагает фигуру киборга не как эволюционный скачок или монстра Франкенштейна, а как ироничного композита — фигуру, которая деконструирует бинарные миры.

Киборг у Харауэй не стирает границы, а формирует сетевую онтологию, где природа, культура, тело и машина взаимодействуют. Он не выступает как герой трансгуманистических фантазий о бессмертии, а как фигура на границе реальностей, где идентичность определяется альянсами, солидарностями и конфликтами.

В своей поздней работе «Оставаясь со смутой. Заводить сородичей в Хтулуцене» (2016) Харауэй углубляется, вводя императив «оставайся с неприятностью». Он призывает не избегать диссонанса, возникающего, когда алгоритм меняет ход размышлений, а тело ощущает разрыв между интуицией и данными. Вместо этого следует задержаться в этом моменте и позволить фрикциям выявить новые связи и формы реакции.

Харауэй расширяет понятие «trouble» далеко за пределы киборга, обращаясь к экологическим и межвидовым отношениям. Однако её идея «оставаться в неприятности» откликается и в цифровом контексте, если рассматривать алгоритмические сбои, навязанные маршруты или интерфейсные фрикции как моменты, где возникает возможность для переосмысления связей.

В этом смысле её призыв «Make kin not babies!» можно понимать шире: «кин» становится фигурой для любых отношений взаимозависимости — не только между людьми или видами, но и между пользователями, технологиями, городскими потоками и теми средами, которые формируют наше действие.

Децентрализованный художник-ИИ Botto на выставке «p5» в галерее SOLOS (Solana, 2024)

Этот проект — живая система взаимного порождения, материализующая идею «кина». Каждую неделю ИИ (развиваемый командой, включая Марио Клингеманна) создает множество работ, а децентрализованное сообщество владельцев токенов голосует за наиболее эстетически значимые. Выбранное произведение продается как NFT, а обратная связь от сообщества непосредственно обучает ИИ, формируя его будущее творчество.

Как отмечают кураторы, это создает «цикл обратной связи», где искусство рождается в гибридном пространстве между машинной генерацией и коллективным человеческим кураторством. Здесь «кин» — это сам этот симбиотический контур: ни алгоритм, ни сообщество не обладают автономным авторством. Вместо этого они образуют родственную сеть (kin network), где эстетика, ценность и смысл постоянно со-создаются через отношения взаимной зависимости и обучения.

Франческа Феррандо в книге «Философский постгуманизм» (2019) развивает эту онтологическую рамку, определяя постгуманизм как разрыв с двумя наследиями прошлого:

• Традиционный гуманизм, основанный на ренессансной идее автономного, рационального субъекта, отделённого от природы, животных и техники (отголосок картезианского дуализма тела и разума, обсуждённого в первой главе).

• Трансгуманизм, где технологии служат инструментом усиления человеческих возможностей, но антропоцентризм остаётся неизменным: человек по-прежнему занимает центральное, привилегированное положение.

Постгуманизм Феррандо предлагает поворот: субъект мыслится как сопричастное существо, всегда вписанное в сети нечеловеческого, включая экосистемы, животных, алгоритмы и объекты, в которых границы размыты взаимозависимостями. В этой перспективе перекрёстность (intersectionality) выступает ключевой аналитической рамкой — телесность пересекается с гендером, экологией, техникой и социальными структурами, формируя этику множественности, в которой уязвимость становится ресурсом связи и трансформации.

Линн Рэндольф — серия «Catastrophic Change»

Эти работы становятся визуальной манифестацией тезиса Феррандо. На полотнах Рэндольф не существует автономного субъекта: её герои — это узлы в гибридной сети, чьи тела буквально сплетены, проращены и сращены с экосистемами (медузами, кораллами), технологическими артефактами (схемами, датчиками) и политическими метафорами.

Это — прямой отказ от двух наследий. Здесь нет ни изолированного гуманистического «Я», ни трансгуманистического апгрейда для усиления человеческого превосходства. Только сопричастность.