Просыпаться на раскладушке под взглядами барочных бледнощеких младенцев меня не раздражает, но подтверждает несуразность моего бытия.
Ангелочки рыдают от счастья, что и над ними происходит жизнь человеческая, а небеса разверзаются не только лишь от гнева господня.
Вонючая слеза младенца прокатилась по его милым округлостями упала в зловещей близости от меня.
Надо бы все-таки раскладушку передвинуть ближе к двери. Но дядя часто ходит ночью в уборную.
Ангелочки чем-то напоминают Луизу. Ее детское лицо так же не подходит к ее физическому экстерьеру, как убожество этой комнаты к пасторальной картине над моей головой. Только наоборот.
Дядя кажется старается обходить мой угол стороной. Я сложил раскладушку и стер хмурь с лица.
Как я ел? Как я умывался? Я так мало про себя помню. Порой кажется, что моя жизнь проходит фрагментами. Удивительно как быстро я забываю, что происходит со мной.
Английский не дается мне легко. Я заучиваю фразы. После занятий в голове остается одно уныние. Пытка скукой и бессмысленностью.
Еду на автобусе к Луизе, хочу показать ей зеленый дом. Мы ходим туда сжигать дневники. Хотя может их надо топить? Почему огонь всегда сопровождает ритуалы? Я думаю дому не нужны жертвы. Но дневник все равно веду.
Мы стоим на пороге. Она разглядывает дверь. «Пойдем?» — я толкнул дверь. Ошмётки зелёной краски приклеились к моей ладони. Она вошла внутрь.
Наши стопы погрузились в черноту. Кажется здесь пол уходит в небытие.
Я потянулся рукой, чтобы тысячи иголок вонзились мне в ладонь. Я даже не понял чего коснулся. Луиза посмотрела на меня так как будто захлебнулась воздухом.
Ее взгляд будто прикован полу. Губы выдавили какие-то слова. Я присел на корточки, чтобы раствориться в темноте.
Мне постоянно снится сон, как я глажу волосы Луизы. Но самой Луизы нет.
