Рубрикатор
I. Концепция II. Персонажи 1. Синдзи Икари 2. Аска Лэнгли 3. Аянами Рей 4. Взаимодействие персонажей 5. Эмоции III. Пространство IV. Трагедия. Заключение
Концепция
Визуальная культура часто становится местом, где философские концепции обретают телесную форму. Сериал Neon Genesis Evangelion и финал The End of Evangelion предоставляют пространство для интерпретаций таких идей — в визуальном исследовании аниме будет рассмотрено через призму дуалистической модели искусства, развитой Фридрихом Ницше в работе «Рождение трагедии из духа музыки», а именно, через аполлоническое и дионисийское начала.
Немецкий философ, через мифологические образы богов, выделяет две категории художественного сознания: аполлоническое и дионисийское. Аполлоническое связано с принципами индивидуальности, упорядоченности. Оно выражает стремление к контролю над ситуацией, ясности, стабильности и границам личности.
Дионисийское, напротив, описывает состояние, в котором границы «я» растворяются, происходит слияние: «…смыкается союз человека с человеком», — все сущее соединяется в безумном танце, покрывало Майи срывается, обнажая хаос. Это состояние ассоциируется с экстазом, разрушением форм и выходом за пределы рационального.
Исследование построено на принципе диахронного противопоставления — трансформация героев, пространства от аполлонического к дионисийскому, от иллюзии порядка к опьяняющему безумию.
Персонажи
В Евангелионе персонажи не просто развиваются — они деконструируются. Их трансформация — процесс разрушения всего аполлонического и его постепенного растворения в дионисийском начале.
Синдзи Икари
«Аполлон же, со своей стороны, выступает перед нами как обожествление principii individuationis, в котором только и находит свое разрешение вечно достигаемая задача Первоединого — его спасение через иллюзию: возвышенными жестами он указывает нам на необходимость всего этого мира мук, дабы под его давлением каждая отдельная личность стремилась к созданию спасительного видения и затем, погруженная в созерцание его, спокойно держалась средь моря на своем утлом челне»
Синдзи можно назвать воплощением принципа индивидуации — иллюзорной границы, которая отделяет субъект от мира и от других «я», создавая видимость целостной, независимой личности. Обратим внимание на закрытую позу героя, его опущенную голову — он стремится оградить себя от ужаса реальности, где ему нужно быть сильным, нужно быть тем, кем он не желает быть. Икари постоянно повторяет: «Я не хочу быть здесь», «Оставьте меня в покое», — так выражаются его попытки замкнуться в своем "безопасном" мирке.
В конце Евангелиона «я» раскалывается на множество осколков. Силуэты Синдзи становятся прозрачными, еле ощутимыми, они улыбаются, словно принимая эту новую реальность, где пространство и время перестают существовать.
«Теперь, слыша благую весть о мировой гармонии, каждый чувствует себя не просто соединенным, примиренным, сплоченным со своими ближними, но и единым с ними»
Тела Аянами и Синдзи буквально сливаются воедино, стирая границы между «своим» и «чужим» — на место этого приходит дионисийское «мы».
Аска Лэнгли
Второе дитя, Аска, с первых кадров предстает перед зрителем воплощением аполлонического идеала: независимость, стремление быть лучшей во всем, грация, четкое представление о том, чего она хочет. Это выражается в ее позе, всегда поднятой голове, резких, но изящных движениях. Однако все это иллюзия — за маской совершенства скрывается страх перед ужасом реальности, где героиня может быть отверженной и брошенной.
В финале Евангелиона мнимая уверенность, ощущение контроля над ситуацией сходят на нет — на их место приходят одержимость и неукротимая ярость. В схватке с Ангелами Лэнгли кричит: «Я убью вас» — аполлоническая сдержанность сменяется дионисийским безумием.
Аянами Рей
Аянами Рей имеет путь отличный от остальных персонажей, так как ее трансформация начинается не с иллюзорного «я», а с его отсутствия (по крайней мере так видят ее другие герои). Считая себя лишь «инструментом» в руках Гендо, первое дитя не выражает эмоций и желаний, у нее отсутствует воля — она словно форма без содержания.
"Ты тоже Рей Аянами?...Мы все предметы под названием Рей Аянами", — эта сцена будто апофеоз апполонического, где идентичность мыслится как лишенный уникальности объект.
