Конец XIX века стал временем культурного кризиса, разочарования в прогрессе и пересмотра представлений о теле. В искусстве и литературе всё чаще появляются мотивы истощения, нервности, болезни, меланхолии и смерти. Они воспринимаются не только как признаки упадка, но и как особая форма красоты. В эпоху декаданса болезнь превращается в эстетический образ, связанный с утончённостью, чувствительностью и духовной исключительностью.
Исследование посвящено вопросу о том, каким образом в искусстве конца XIX болезнь и телесная хрупкость эстетизируются и становятся основой нового визуального идеала.
Визуальный материал отбирался среди произведений английских художников второй половины XIX века и рубежа веков. В центре внимания — работы, где болезненность, хрупкость, угасание, меланхолия или смерть становятся не только сюжетом, но и принципом изображения. Рассматриваются художники, связанные с прерафаэлитской традицией, эстетизмом, символизмом и декадентской культурой: Милле, Россетти, Бёрн-Джонс, Бёрдслей, Соломон, Уотерхаус и другие. Неанглийские авторы, например Мунк и Муха, включены для сравнения: они показывают развитие сходных мотивов вне английского контекста.
Текстовые источники подбираются по связи с визуальным материалом и контекстом эпохи. Используются художественные, критические и теоретические тексты, позволяющие понять, как современники описывали декаданс, болезнь, красоту, мораль и телесность. Нумерация литературы и электронных ресурсов идёт по очерёдности их использования в тексте, все цитаты помечены номером ссылающимся на источник.
Рубрикация выстроена как движение от контекста к анализу образов. Глава «Fin de siècle: общество траура» посвящена поздневикторианской культуре смерти и нормам восприятия тела, утраты и траура; здесь рассматривается смерть в частной жизни, ритуалах, моде и визуальной культуре. Глава «Декаданс и „человек чувствующий“» вводит декаданс как форму художественной чувствительности и попытку создать язык искусства против морализаторства, академизма и веры в пользу. В «„Романтической болезни“» исследуется наследие романтизма: болезнь как знак избранности, образ байронического героя, чахоточного художника и страждущего меланхолика. Глава «Декадентское тело: распад и исчезновение» показывает, как болезнь превращается в образ тревоги, распада и утраты телесной цельности. В финале рассматривается гендерный аспект темы: различие мужских и женских образов болезни, смерти и меланхолии.
Рубрикатор
1. Fin de siècle: общество траура 2. Декаданс и «человек чувствующий» 3. «Романтическая болезнь»: миф об исключительности 4. Декадентское тело: распад и исчезновение 5. Femme fragile и болезненная хрупкость 6. Заключение 7. Источники
Fin de siècle: общество траура
На закате XIX века Англия облачилась в чёрный цвет вслед за королевой Викторией, разделяя траур не только по её мужу, но и по уходящей эпохе. Индустриализация разогнала прогресс до скоростей, к которым обществу ещё предстояло адаптироваться, а новый век пугал своей туманностью и неясными перспективами. В мире новой эпохи старый уклад больше не работал, и человеку ещё предстояло найти своё место: индустриальное общество породило ранее невиданные социальные конфликты — нехватку рабочих мест, бедность в городах, забастовки, профсоюзы, социалистические партии, страх перед революцией. Старые сословные и религиозные авторитеты слабели, а новые формы идентичности — класс, нация, профессия, политическая партия — только начинали формироваться.
Фрэнк Холл, «Овдовевшая» (Widowed), 1879.
Личное горе героини соотносится с коллективной культурой скорби, близкой поздневикторианской публике.
Главным переживанием fin de siècle была двойственность прогресса. Наука и медицина обещали объяснить человека и общество, но вместе с тем распространялись страхи перед вырождением, нервными болезнями, наследственностью, преступностью, «упадком расы» и моральной деградацией. Идея прогресса уже не казалась безусловно оптимистичной: если цивилизация развивается, почему растут тревога, бедность, насилие, одиночество и ощущение духовной пустоты?
Отсюда возникло характерное для эпохи чувство кризиса рационализма. Позитивизм, вера в науку и буржуазный порядок, доминировавшие в середине XIX века, стали вызывать сопротивление. Разочаровавшись в рациональной мысли, люди обратились к интуитивному — к иррациональному, подсознательному, мистическому, к сексуальности, снам, патологиям, «тёмным» сторонам личности.
«Я решил, что буду жить, но оденусь в печаль, как король одевается в пурпур: я никогда не буду больше улыбаться; каждый дом, куда я войду, я обращу в дом печали. Я заставлю моих друзей идти рядом со мной в тоске, медлительной поступью. Я научу их тому, что истинная тайна жизни — меланхолия; чужим горем я отравлю их радость, истерзаю их своей скорбью» ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀
Уайльд О. «De profundis»³
В смерти общество пыталось найти новый смысл. Помимо религиозного измерения, похороны и траур стали социальным, эстетическим и культурным кодом. Скорбь превратилась в перформанс, по которому можно было определить статус человека, а ритуальные услуги коммерциализировались и разлослись в индустрию.
Фредерик Лейтон, «Миссис Джеймс Гатри», 1865.
Траурное чёрное платье здесь выступает не только знаком скорби, но и символом статуса: его роскошь превращает траур в визуальный сигнал достатка.
Литература и искусство подхватывают эти настроения во множащихся образах умирания, призраков, двойников, роковых женщин, болезненной красоты, кладбищ, ночного города, упадка тела и души. Поздневикторианский траур подготовил почву для декадентской чувствительности: красота начинает связываться не столько с жизнью, сколько с увяданием, болезнью и концом.
Арнольд Бёклин, «Автопортрет со Смертью, играющей на скрипке», 1872.
Художник пишет работу, прислушиваясь к смерти: её постоянная близость становится источником вдохновения.
Декаданс и «человек чувствующий»
Декаданс как направление культурной мысли формируется во второй половине XIX века в западноевропейских странах. В том значении, в котором мы понимаем декаданс сегодня, значительную роль сыграли критики, стремящиеся подчеркнуть упадничество и деградацию искусства рубежа веков по сравнению со «здоровым» искусством – реализмом, академизмом, классической традицией. Хотя сам термин происходит от французского слова, означающего «упадок», сами декаденты вкладывали в него иной смысл.
Реньо А. «Саломея». 1870. Моро Г. «Явление». 1876.
«Принятая» Саломея Реньо — типичная салонная героиня; у Моро — тревожный образ, где библейский сюжет смещён к эротизму, видению и смерти.
Для декадентов их работы становились попыткой бунта против морализаторства, обязательной «полезности» искусства и викторианских представлений о правильном поведении «правильного» индивида. Поэтому в декадентстве на первый план выходит эстетическая ценность вместо моральной оценки. «Упадок» воспринимался художниками и писателями не только как разрушение, но и как рождение нового языка искусства. То, что современники нередко связывали со «смертью» традиционной эстетики, на деле открыло путь необычному, самобытному и внутренне свободному искусству.
«Декадент — это человек, у которого есть время чувствовать и экспериментировать со своими чувствами, […] быть эгоистичным и быть собой». ⠀
Э. М. Форстер. «Т. С. Элиот»⁷
В фокусе художников и писателей конца века был не только эстетизм, хотя именно он заметен ярче всего. Через эстетизацию они искали в первую очередь предельную чувствительность: способность уловить тончайший оттенок ощущения, настроения, желания, страха или духовного напряжения. Телесность, эротика и запретные темы становились путём к духовному опыту. Через них художник исследовал прежде всего «человеческое» – то, что не всегда сводится к пользе, морали или общественной функции.
Моро Г. «Юпитер и Семела». 1895.
У Моро чувственное желание становится духовным испытанием: Семела стремится увидеть бога, но это предельное переживание оказывается разрушительным.
Этот интерес к чувствительности и её утверждение как эстетического идеала во многом наследуются из романтической традиции. Как романтизм противопоставлял себя классицизму с его культом разума, меры и правил, так декаданс видел собственную задачу в сопротивлении академизму, викторианской морали, позитивизму и буржуазной вере в пользу и прогресс. Интерес к внутреннему опыту и бунту против нормы декаденты переносят из романтического пространства природы в городские декорации конца века.
«Романтическая болезнь»: миф об исключительности
Декадентское пристрастие к “болезненному и отвратительному” современники воспринимали как “извращение вкуса”, продукт “неврастении, истерии и дегенерации”. Однако же декадентская эстетизация болезни и распада возникает не на пустом месте: во многом она наследует романтическому представлению о страдании как знаке исключительности.
Шеффер А. «Гяур». 1832. Делакруа Э. «Битва Гяура и паши». 1835.
Гяур страдает из-за утраты, вины и мести: он не создан для обычной жизни и остаётся воинственным изгнанником.
Романтическая традиция, нуждаясь в зримом доказательстве исключительности героя, часто показывает его как фигуру, не совпадающую с обществом и его нормами. Байронический герой во всём “не такой”: он отчуждён, горд, меланхоличен, страстен, чувствителен и одновременно бунтарски противопоставлен миру. Он не создан для обычной жизни, а потому его конфликт с миром получает телесное выражение — в мотивах болезни, истощения и ранней смерти.
Северн Дж. «Китс на смертном одре». 1821.
Как писал Китсу П. Б. Шелли: «Чахотка — болезнь, особенно любящая тех, кто пишет такие хорошие стихи, как вы»⁹.
Болезнь начинает превращаться в эстетизированный образ: тело болеет, потому что душа слишком интенсивна. Лихорадка отражает внутреннее горение, истощение – доказательство, что герой расходует себя на страсть, близость смерти – не концом жизни, а её предельной интенсивностью. Отсюда и связь между болезнью, творчеством и эротической энергией. В романтическом мифе чахоточный художник не просто умирает — он сгорает от избытка жизни.
— Я бледен, — сказал как-то Байрон, глядясь в зеркало. — Мне бы хотелось умереть от чахотки.
— Почему? — спросил поэта его болевший туберкулезом друг Томас Мур […]
— Потому что дамы станут наперебой говорить: «Посмотрите на бедного Байрона, каким интересным он выглядит на пороге смерти». ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀
Воспоминание о Байроне из дневников Томаса Мура¹⁰.
Если болезнь начинает восприниматься как знак внутренней исключительности, она неизбежно получает и социальный статус. Чахотка начинает ассоциироваться с принадлежностью к кругу «лучших» — более чувствительных, образованных и изысканных людей.
