Динамическое возвышенное в эстетике заброшенных пространств

В детстве меня тянуло в заброшенные дома и пустые заводы сильнее, чем в любые обычные пространства. Летом мы с друзьями часто пробирались в разрушенные постройки в посёлке, где я проводила каникулы. До сих пор помню это странное чувство: страх, который почему-то не хотелось прекращать. Тёмные комнаты, лестницы с провалившимися ступенями, запах сырости, чужие вещи, оставленные в пустых помещениях: всё это одновременно пугало и притягивало. Казалось, что пространство хранит следы чьего-то присутствия, хотя людей там давно не было. Такие места воспринимались как застывшие во времени, не совсем живые, но и не окончательно мёртвые.

Позже я поняла, что это чувство не является моим индивидуальным опытом. Сегодня интерес к заброшенным пространствам превратился в массовое культурное явление. Миллионы людей смотрят видео об исследовании заброшенных больниц, заводов, тоннелей и городов после катастроф. Фотографии пустых торговых центров, разрушенных домов и ржавеющих аттракционов стали частью современной визуальной культуры. Появился даже отдельный термин «порнография руин» (ruin porn), которым обозначают эстетизацию разрушения и заброшенной архитектуры.

При этом интерес к руинам строится на странном противоречии: эти пространства вызывают тревогу, они напоминают о смерти, распаде, исчезновении и человеческой уязвимости, но именно это и делает их притягательными. Возникает вопрос: почему человеку нравится смотреть на то, что должно его пугать?

В этом исследовании я рассматриваю эстетику заброшенных пространств через понятие динамического возвышенного у Иммануила Канта. Для Канта возвышенное связано с переживанием чего-то опасного, чрезмерного и превосходящего человека, но при одном условии: наблюдатель находится в безопасности. Именно дистанция превращает страх в эстетическое удовольствие. Кант пишет в «Критике способности суждения»:

Мне кажется, современная культура переживает возвышенное именно через руины. Не через бесконечность природы, как в XVIII веке, а через разрушенную архитектуру, пустые города и пространства распада, что особенно актуально в эпоху капитализма.

Дополнительно я использую идеи Сиобхан Лайонс, которая называет эстетику руин «новым возвышенным»[2], работы Тима Эденсора о восприятии индустриальных руин [3].

Это исследование посвящено не столько самим руинам, сколько переживанию, которое они вызывают: тревоге, заворожённости и странному эстетическому удовольствию при столкновении с пространствами разрушения.

В «Критике способности суждения» Иммануил Кант разделяет прекрасное и возвышенное как два разных типа эстетического переживания. Прекрасное связано с гармонией, завершённостью формы и удовольствием от созерцания чего-то соразмерного человеку. Возвышенное, напротив, возникает там, где человек сталкивается с чем-то чрезмерным, пугающим или превосходящим его способность к полному восприятию [1].

Кант выделяет два типа возвышенного: математическое и динамическое. Для данного исследования особенно важно динамическое возвышенное, потому что оно связано с переживанием силы и опасности. Кант пишет:

Он приводит примеры бурь, скал, вулканов, океана. Все эти явления способны вызвать страх. Однако возвышенное возникает только тогда, когда человек наблюдает опасность с безопасного расстояния. Если угроза становится реальной, эстетическое переживание исчезает. Остаётся только страх[1].

Эта мысль кажется особенно важной для понимания современной эстетики руин. Заброшенные пространства тоже вызывают тревогу. Они связаны с распадом, смертью, исчезновением и утратой контроля, но человек чаще всего сталкивается с ними через экран, фотографию или относительно безопасное исследование пространства. Поэтому тревога превращается не в панику, а в эстетическое переживание. Современные руины отличаются от античных или романтических руин прошлого. Разрушенный храм XVIII века воспринимался как часть далёкой истории. Сегодняшние заброшенные пространства это остатки совсем недавнего мира: заброшенные торговые центры, школы, больницы и заводы напоминают не о древней цивилизации, а о хрупкости современной системы. Именно поэтому они воспринимаются с особенным трепетом [2].

Сиобхан Лайонс прямо связывает этот феномен с кантовским возвышенным. Она пишет:

Если раньше возвышенное связывали прежде всего с природой, то сегодня его место занимают постиндустриальные пространства и архитектурный распад. Руины становятся визуализацией человеческой конечности и возможного будущего. В них человек видит не только чужое исчезновение, но и собственное [2].

Заброшенное пространство отличается от обычного прежде всего тем, что перестаёт быть полностью понятным. Архитектура создаётся для порядка, комнаты имеют функцию, коридоры ведут к определённой цели, пространство организовано для жизни, работы или передвижения. В руине эта логика начинает разрушаться. Пространство больше не подчиняется привычному человеческому контролю.

Когда человек оказывается внутри заброшенного здания, возникает чувство неопределённости. Комнаты перестают быть просто комнатами. Двери могут вести в темноту, лестницы обрываться. Предметы сохраняют следы людей, которых давно нет. Из-за этого руина воспринимается не как пустое место, а как пространство отсутствия. Оно одновременно кажется и мёртвым, и всё ещё наполненным чьим-то присутствием.

Особенно сильное впечатление производят заброшенные жилые дома. Возможно, потому что масштаб понимания здесь ближе к человеку. Завод или больница могут подавлять своими размерами, но ощущение тревоги возникает и в обычном частном доме. В детской комнате с оставленными игрушками, в старой кухне, в выцветших фотографиях, в мебели, которую покинули слишком внезапно. Именно в таких деталях особенно остро чувствуется чужое исчезновение.

При этом размер пространства, как мне кажется, вообще не является решающим. Чувство трепета может вызывать как огромный разрушенный завод, так и маленький пустой дом. В обоих случаях человек сталкивается с чем-то похожим: с пространством, где жизнь когда-то присутствовала, но теперь исчезла, оставив только материальные следы. Именно это ощущение (не просто разрушения, а исчезновения человеческого присутствия) делает руины такими эмоционально насыщенными.

Во многом заброшенные пространства воспринимаются тревожно потому, что они нарушают привычное представление о времени. Обычная городская среда постоянно обновляется. Здания ремонтируются, улицы функционируют, пространство остаётся живым. Руина, напротив, словно застывает между прошлым и настоящим. В ней одновременно сохраняются следы жизни и признаки распада. Время становится видимым через пыль, трещины, ржавчину, облупившуюся краску и разрушенные поверхности [3].

Тим Эденсор в книге «Индустриальные руины: пространство, эстетика и материальность» пишет, что руины противостоят чрезмерно организованной современной городской среде.