Эрику Булатову
я уж чувствую
тучищу
я хотя не хочу и не ищу
живу и вижу
Всеволод Некрасов [10].
Концепция
Эрик Булатов — один из важнейших деятелей московского концептуального искусства, который в своих работах раскрывал многогранные проблемы культурного кода родины. Автор говорил: «Мне кажется, что изобразительное искусство должно по возможности пользоваться своим собственным языком визуальных образов, стараясь не прибегать к языку литературы — тексту. Если изображение требует комментариев и пояснений, то эти комментарии мгновенно присваивают себе главную роль, а картинка превращается в иллюстрацию к ним». [1. с. 10] Своим визуальным образом во многих работах Булатов сделал слово, которое либо мешает зрителю протиснутся в пространство картины, либо наоборот, погружает в глубину холста.
Слово — это плоскость, которая упрощает реалистичность заднего фона и гиперболизировано ставит идеологическую точку перед зрителем. Булатов обращается к смотрящему и предлагает ему стать соавтором художественного произведения, протиснуться сквозь масштабную преграду смысла. Плоскость сталкивается с пространством, создавая противостояние, которое дополняет идиллическое полотно ярким акцентом. Буквы «как будто повисают в воздухе, как раз на плоскости картины. И они движутся в пространстве — в отличие от советского слова, которое было прикреплено к плоскости». [2] Каждое слово Эрика Булатова — воздушное, оно подчиняет себе отделенный задний фон и делит мир на две части.
Цель моего визуального исследования — проследить, каким может быть текст в работах Эрика Булатова и как он может стать не пояснением, а главным иллюстративным смыслом.
Текст как язык идеологии
Одной из главных тем в картинах Эрика Булатова является отображение советской идеологии. Она давит, ограничивает спокойствие, либо движется и становится вспышкой в глазах зрителей. В качестве главных визуальных образов автор берёт ключевые слова из жизни простого советского гражданина: лозунги, политические формулы и привычные фразы общественного пространства. Эти слова уже не воспринимаются как нейтральный текст — они становятся знаком власти, которая вторгается в изображение и подчиняет себе пространство картины.
Эрик Булатов, «Слава КПСС», 1990-е г.
Картина «Слава КПСС» — одна из ключевых работ Эрика Булатова на тему явления советской идеологии. Он пользуется ключевым приемом советского плаката — ярким, вызывающим, даже в чем-то агитационным лозунгом. Подобная гиперболизация словесного образа выводит на первый план проблематику, заложенную в холсте: как найти выход из наполненного социальными смыслами пространства? [1]
В картине начинается игра с многослойностью, ощущение которой создает плоскость текста и объемность голубого неба. Не сразу можно заметить настоящее полотно, задуманное автором, так как оно скрыто за акцентной фразой и как будто отделено от нее. Эти два противопоставленных состояния живописи (плоскость и объемность) контрастируют друг с другом: жизнь закована в рамки идеологической власти.
Эрик Булатов, «Слава КПСС», 1990-е г., фрагмент
Эрик Булатов играет со свойством человеческого зрения, заставляя смотрящего попробовать настроить свой взгляд на проглядывающее за грузными буквами небо. Он сравнивает текст с дверью или аркой, сквозь которую зритель уже прошел, но еще не осознал этого [3]. Показательная масштабность советской идеологии имеет свои границы и не может полностью скрыть ощущение свободной, легкой жизни. Главное, чтобы человек сам понял возможности своего разума и смог найти хоть и узкий, но все еще выход из того, что, казалось бы, доминирует.
Эрик Булатов, «Перестройка», 1989 г.
«Перестройка» Эрика Булатова тоже показывает советское наследие, которое прямо давит на человеческую жизнь. Тем не менее, здесь автор скорее рассуждает о влиянии действий на тот момент главы государства Михаила Горбачева на ближайшее будущее страны.
В отличие от прошлой картины, на этой работе небо кроваво-красного цвета, который ассоциируется с апокалиптическими представлениями о жизненном движении. Композиция достаточно динамична: слово «перестройка» сломлено, идет из левого угла в правый, центр приходится на две согласные буквы — «Т» и «Р», образующие серп и молот. Образ рук с ключевым символом СССР Эрик Булатов позаимствовал у скульптуры Веры Мухиной «Рабочий и колхозница» — символа единства советского народа. [4. c. 149] Автор размышляет о последствиях перестройки: есть ли смысл в изменениях способами, которые перечат социалистическим идеалам? Пойдёт ли система вниз так же, как и слово «перестройка» уходит в нижний правый угол?
Буквы словно атакуют зрителя резким движением вперед, которое заставляет отодвигаться все дальше. Они становятся объемными и вписываются в пространство картины, даже выходят из него. Безнадежность и стремительность бессмысленного движения длится долю секунды, Булатов буквально предсказывает итог действий Горбачева. [4. c. 149] Слово становится одушевленным, вещим.
Эрик Булатов, «Добро пожаловать», 1974 г.
Продолжая тему текста как языка идеологии, стоит сказать о картине «Добро пожаловать». Живописное произведение Эрика Булатова, как и картина «Слава КПСС», строится на противоречии между смыслом фразы и тем, как она выглядит в пространстве картины. На первый взгляд, надпись должна приглашать зрителя внутрь, но у Булатова она, наоборот, становится преградой.
На фоне изображено пространство ВДНХ — символ советского «рая», достижений народного хозяйства, дружбы народов и государственной утопии [5]. Однако красная надпись «Добро пожаловать» перекрывает изображение и не даёт зрителю свободно рассмотреть этот идеальный мир. Караева отмечает, что Булатов соединяет рекламную суть приглашения с изображением ВДНХ, часто встречавшимся в буклетах о Москве [6, с. 100].
Эрик Булатов, «Добро пожаловать», 1974 г., фрагмент
Главный эффект картины — двойственность. Фраза звучит гостеприимно, но её красный цвет вызывает ассоциации не с открытостью, а с советским запретом и разделением на «своих» и «посторонних». Караева называет эту надпись «рамкой-текстом», которая заслоняет изображение и превращает его в столкновение текста и пространства [6, с. 100]. Идиллический мир, в котором все равны и могут дышать полной грудью, прерывается ярким и навязчивым желанием отделить тех, кому дозволено в нем оказаться, от не подходящих под социалистические стандарты невежд.
В «Добро пожаловать» Булатов показывает, что советское пространство управляется языком. Текст не приглашает зрителя, а контролирует его взгляд: обещанный «вход» в идеальный мир оказывается ограниченным самой надписью.
Все произведения построены на личном мнении автора о политическом строе, тем не менее, он не пытается его высмеивать или открыто говорить о своем непринятии, Булатов просто композиционно намекает смотрящему. Советская действительность давит, пытается скрыть простую жизненную истину, которая заключается в свободе. Пейзаж становится главным символом спокойной жизни, которую многие люди теряют, оказавшись не в силах справиться с многосторонним давлением. Эрик Булатов показывает, что у всего есть конец и выход. Идеология существует не только в официальных документах или политических речах, но и в повседневной визуальной среде. Она присутствует в надписях, плакатах, транспарантах, городских знаках и знакомых каждому формулировках. Поэтому текст в его работах можно рассматривать как самостоятельный язык эпохи: он одновременно сообщает, запрещает, направляет и контролирует взгляд зрителя.
В работах, связанных с темой движения и свободы, текст у Эрика Булатова приобретает более сложное значение. Он уже не воспринимается только как внешний знак, навязанный человеку социальной или идеологической средой. Слово становится способом размышления о самом зрении, о движении взгляда и о возможности выхода за пределы плоскости картины.
Булатов сохраняет главное противоречие своего художественного языка: текст остаётся преградой, потому что он расположен на поверхности холста и первым встречает зрителя. Однако эта преграда уже не выглядит окончательной. Она не просто закрывает пространство, а заставляет зрителя вступить с ним во взаимодействие. Чтобы увидеть изображение, нужно преодолеть буквы, настроить взгляд, пройти через слово как через визуальную границу.
Текст как запрет
В работах Эрика Булатова текст часто возникает как преграда, через которую зритель не может свободно пройти взглядом. Это уже не просто слово, нанесённое на поверхность холста, а знак ограничения, остановки или предупреждения. Он вмешивается в пространство картины и меняет само ощущение живописного произведения: то, что могло бы быть пейзажем, интерьером или открытым проходом, превращается в зону запрета.
Булатов обращается к словам, знакомым из повседневной городской среды: предупреждениям, табличкам, коротким запрещающим фразам. В обычной жизни такие надписи почти не замечаются, но в его живописи они становятся главным визуальным событием. Художник увеличивает их масштаб, выносит на первый план и заставляет зрителя столкнуться с ними напрямую.
Эрик Булатов, «Опасно», 1973 г.
Говоря о преградах, стоит сказать о работе «Опасно». Эрик Булатов обращается к слову, которое само по себе уже несёт запретительный смысл. Оно не требует дополнительного объяснения, потому что зритель сразу считывает его как предупреждение. Автор использует привычную форму городской надписи, но переносит её в пространство картины, где она начинает работать не как обыденный знак, а как главный визуальный образ.
На фоне изображён спокойный пейзаж с фигурами людей. В нём нет очевидного источника угрозы, поэтому слово «опасно» начинает спорить с самим изображением. Художник помещает гигантский штамп «опасно» поверх идиллического пейзажа, и именно это столкновение создаёт ощущение тревоги [12]. Получается, что опасность появляется не внутри самого пространства, а в момент наложения на него текста.
Эрик Булатов, «Опасно», 1973 г., фрагмент
Эрик Булатов, «Опасно», 1973 г., фрагмент
Автор снова строит картину на противостоянии плоскости и глубины. Пейзаж предлагает зрителю войти внутрь изображения, рассмотреть пространство, но красные буквы останавливают это движение. Они работают как граница, через которую взгляд должен пройти. Зритель видит не только природу и людей, но и сам запрет, который меняет отношение к увиденному.
В этой работе текст становится способом управления восприятием. Одно слово способно нарушить спокойствие пейзажа и заставить человека усомниться в безопасности пространства. Так Эрик Булатов показывает, что запрет может существовать не только как физическое препятствие, но и как визуальная установка, навязанная зрителю.
«Работа — квинтэссенция соц-арта, где слово не поясняет изображение, а полностью его опровергает» [12].
Эрик Булатов, «Вход — входа нет», 1974–1975 гг.
В отличие от «Опасно», где запрет появляется как внешнее предупреждение, в живописном произведении «Вход — входа нет» ограничение заложено уже в самой фразе. Булатов строит смысл на противоречии: слово «вход» обещает движение внутрь, но продолжение сразу отменяет эту возможность. Зритель оказывается перед пространством, которое как будто обозначено, но заранее закрыто.
Здесь почти нет привычного реалистичного и живого фона, поэтому вся композиция держится на буквах. Они становятся не дополнением к живописи, а главным смысловым центром картины. В каталоге-резоне Булатова отмечается, что в «Вход — входа нет» сюжет впервые получает исключительно письменную форму, а сама работа обращается к системе дорожных и запретительных знаков [13. с. 111]. Поэтому текст действует не как пояснение, а как самостоятельная визуальная конструкция.
Булатов сталкивает два направления: приглашение, переросшее в движение, и запрет. Фраза как будто открывает путь, но тут же превращается в преграду. Движение останавливается ещё до того, как зритель успевает его совершить. Буквы воспринимаются как плоскость, через которую невозможно пройти, хотя само слово постоянно указывает на возможность входа. Красный доминирующий текст фактически отрицает совершенное действие, которое уже ушло вглубь.
Запрет у художника-концептуалиста существует не в виде стены, двери или ограждения, а внутри языка. Художник показывает, что слово может быть таким же жёстким препятствием, как физическая преграда. Картина заставляет зрителя почувствовать ситуацию, где путь назван, но право пройти еще с самого начала было отнято.
