Эстетика и смысл

Обращаясь к концепции воплощенного смысла Артура Данто, дающей ответ в какой-то степени на этот вопрос, можно невольно заметить, что он фактически продолжает философскую линию, проложенную Иммануилом Кантом почти за два столетия до этого. Именно поэтому это исследование посвящено не противопоставлению классики и авангарда, а их преемственности.

В ходе него я постараюсь показать, как кантовские понятия духа и эстетической идеи органично трансформируются в дантовскую онтологию искусства, сохраняя свой смысл даже в условиях постмодернистского плюрализма, где форма сознательно подчинена концепту, а также выявить преемственность между кантовской концепцией эстетической идеи и теорией воплощенного смысла Данто, показать, что они по своей сути описывают один и тот же фундаментальный механизм искусства — способность воплощать идеи в чувственном материале.

Нельзя будет в таком случае оставить в стороне и вопрос характерного сужения, которому кантовская эстетика подвергается в современной теории. Её нередко сводят исключительно к теории вкуса и свободной красоты, а потому автоматически отстраняют от анализа реди-мейдов, минималистских объектов или социально заряженных инсталляций. Такое прочтение, однако, игнорирует вторую, когнитивную линию кантовской мысли, где искусство выступает не украшением, а мостом между чувственным опытом и сверхчувственным смыслом. Данто, не всегда ссылаясь на это прямо, опирается на эту традицию, переводя её из трансцендентальной плоскости в историко-онтологическую. Сравнение и анализ их идей таким образом позволят снять искусственное противостояние между философией Просвещения и современным арт-процессом и обнажить их внутреннюю логическую связь.

Произведения, отобранные для исследования подчиняются трем критериям. Во-первых, важно обратиться к работам, где смысл явно преобладает над эстетической формой, — это позволит проверить границы теории и ее применимость на постмодернистские произведения. Во-вторых, они должны позволять проследить историческую трансформацию от кантовской модели к модели Данто: от классических образцов, через модернизм к пост историческому искусству. И в-третьих, отобранные произведения должны служить наглядной иллюстрацией теоретических положений: «Орел с молниями» как пример кантовской эстетической идеи, «Смерть Марата» Давида демонстрирует переходную форму, «Фонтан» Дюшана проверяет предел эстетики, а «Коробки Brillo» Уорхола вместе с поздними инсталляциями Хэммонса становятся воплощением дантовской теории.

Структура работы выстроена по принципу движения от философского основания к эмпирической проверке, а также хронологически. Сначала я постараюсь раскрыть кантовскую проблематику духа и эстетической идеи, затем сформулирую дантовскую концепцию, чтобы обозначить что вообще заключают в себя эти две теории, выстрю некий фундамент от которого далее буду отталкиваться, после чего проведу их сравнительный анализ и постараюсь зафиксировать точки их совпадений и расхождений.

Ключевой вопрос исследования я бы сформулировал следующим образом.

Гипотеза же состоит в том, что теория Данто не отменяет, а историзирует кантовскую модель: воплощенный смысл — это вписанная в контекст версия эстетической идеи, которая сохраняет когнитивную функцию, но освобождается от императива красоты. Это рассуждение позволит переосмыслить классическую эстетику не как музейный артефакт, а как живой инструмент для анализа того, каким образом искусство продолжает транслировать себя через материальное даже тогда, когда сознательно отказывается быть красивым.

Когда мы говорим о кантовской эстетике и постмодернизме, возникает соблазн сразу заявить: это несовместимо. Ведь Кант писал о красоте и вкусе, а постмодернистское искусство часто сознательно отвергает красоту, провоцирует и требует не созерцания, а расшифровки. Но если присмотреться внимательнее, оказывается, что несовместимость эта лишь кажущаяся. Всё зависит от того, какую именно кантовскую эстетику мы берём за точку отсчёта. Дело в том, что в «Критике способности суждения» Кант предлагает два понимания искусства. Первое — то, с которого обычно начинают знакомство с его эстетикой, — опирается на понятие свободной красоты и суждения вкуса. Здесь искусство оценивается по тем же критериям, что и цветы, ракушки или узоры на обоях: оно приятно, гармонично, не требует понятий для своего восприятия. Это та эстетика, которую позже подхватил формализм и которую Гринберг считал основой модернистского искусства. Применительно к постмодернизму это первое кантовское понимание действительно работает плохо.

Но у Канта есть и второе понимание. Именно то, которое и рассматривалось в данном исследовании. Эстетическая идея, по Канту, есть «представление воображения, стремящееся к чему-то, лежащему за пределами опыта». Художник берёт то, что нам дано в чувствах, и через это передает то, что словами не выразить. И вот это второе понимание неожиданно оказывается чрезвычайно релевантным для постмодернистского искусства.

Согласно Канту, дух есть «оживляющий принцип», который заключается в способности художника представлять эстетические идеи — особые представления воображения, стремящиеся к чему-то лежащему за пределами прямого значения.

В отличие от вкуса, который Кант определяет лишь как рецептивную способность суждения, дух выступает как продуктивная творческая сила, позволяющая через чувственный материал выразить то, что не поддается прямому описанию через простые понятия.

Именно в этом и заключается когнитивная функция искусства, которую Кант интуитивно закладывает в свою систему: оно становится мостом между чувственным восприятием и рациональным содержанием, заставляя разум двигаться в направлении идей, которые иначе оставались бы абстрактными и неясными.

Артур Данто видит в этой второй модели Канта прямое предвосхищение логики современного искусства, где форма перестает быть самоцелью и сознательно подчиняется концепту.

Для него кантовский дух и эстетическая идея функционально совпадают с тем, что он позже назовет «воплощенным смыслом»: искусство перестает быть украшением или источником эстетического удовольствия и превращается в материальный носитель идеи, требующий интерпретации и активного участия разума. Отказ от обязательной красоты у Марселя Дюшана или концептуальная природа «Коробок Brillo» Энди Уорхола не отменяют Канта, а напротив, исторически реализуют его вторую программу, освобождая ее от клейма вкусов прошлого.

Артур Данто подчеркивает, что Кант в своих изысканиях интуитивно уловил главное:

В философии Артура Данто концепция «воплощенного смысла» выступает центральной онтологической моделью, призванной дать универсальное определение искусства, сохраняющей свой смысл на протяжении всей его истории. Он последовательно отвергает попытки определить искусство через внешние, воспринимаемые свойства, такие как мимесис, формальную гармонию, красоту или техническое мастерство, поскольку модернизм и авангард XX века систематически разрушали каждый из этих критериев.

Согласно Данто, произведение искусства определяется двумя условиями. Во-первых, оно должно быть о чем-то, то есть обладать смыслом, содержанием или рефлексивной направленностью. Во-вторых, этот смысл должен быть воплощен в материальном объекте. Именно сочетание, тесный синтез семантического и материального отделяет искусство от обычной вещи, даже если внешне они абсолютно неразличимы.

Ключевым аргументом в пользу этой модели служит анализ «Коробок Brillo» Энди Уорхола. Визуально неотличимые от обычной картонной упаковки, они становятся искусством не благодаря форме или эстетическим качествам, а благодаря тому, что рефлексивно отсылают к природе искусства, границам между высоким и коммерческим дизайном и историческому контексту поп-арта. Обычная же коробка функционирует исключительно как утилитарный предмет.

Воплощенный смысл не дан зрителю напрямую. Он требует интерпретации, невозможной вне исторического и теоретического контекста. Некоторые свойства объекта напрямую соотносятся с его содержанием и работают на его раскрытие, тогда как другие остаются нейтральным материальным субстратом, обеспечивающим лишь физическое существование произведения. Так например, работа Жака-Луи Давида несет в себе историко-политический замысел, отсылая к Великой французской революции.

Одним из важных следствий онтологической модели Данто является деконструкция традиционной связи искусства и эстетики. Он доказывает, что эстетические качества не являются необходимыми условиями, что искусство может быть не эстетическим, оставаясь при этом искусством. Онтологическая суть смещается в когнитивную и семиотическую плоскость.

Таким образом, дантовская модель «воплощенного смысла» представляет собой строгую схему, преодолевающую ограничения формализма и институционализма. Она утверждает искусство как материализованную идею, диалог с историей и акт смыслового воплощения, который работает в любую эпоху и в любой культурной традиции, подготавливая теоретическую почву для сопоставления с кантовской концепцией «эстетической идеи» и выявления их глубинной преемственности.