Исследование стихограммы Д. Пригова «АЯ» как репрезентации феномена «вненаходимости»

1. Введение

2. Стихограмма как медиум «вненаходимости»

3. Материальность текста: Печатная машинка и смерть идеологии

4. Семиотический анализ стихограммы «АЯ»

5. Диалектика Господина и Раба в советском дискурсе

6. От листа к стене: Урбанистический и монументальный контекст

7. Заключение

Объектом данного исследования является стихограмма как особая художественно-лингвистическая форма в творчестве Дмитрия Пригова, одного изключевых представителей московского концептуализма. Предметом выступает способность этой формы репрезентировать ключевые социокультурные и философские парадоксы позднесоветской эпохи, в частности, феномен «вненаходимости».

Цель работы — доказать, что стихограмма Пригова является не просто жанром визуальной поэзии, но наглядной материализацией «вненаходимости» — концепции, разработанной социологом Алексеем Юрчаком для описания специфической позиции индивида внутри идеологизированного общества.

Гипотеза исследования заключается в следующем: через формальные эксперименты со стихограммой Пригов не просто отражает, но и философски осмысляет и эстетически преодолевает условие «вненаходимости». Он совершает работу, схожую с гегелевским «рабом», который, овладевая материалом (в данном случае — языком идеологии), обретает над ним свободу и творческую мощь.

В качестве ключевого объекта конкретного анализа в данной работе рассматривается монументальная стихограмма Дмитрия Пригова «АЯ», расположенная на торце жилого дома в районе Беляево. Данное произведение представляет собой сложноорганизованный семиотический и философский текст, требующий многоуровневой интерпретации.

Как отмечает Юрчак, в позднесоветский период официальный дискурс («язык Партии») превратился в набор ритуализированных, «гипернормальных» формул. Их воспроизведение было обязательным, однако прямая буквальная вера в их содержание зачастую отсутствовала. Это породило уникальный феномен: люди, продолжая воспроизводить язык системы, мысленно и экзистенциально занимали позицию «вненаходимости» по отношению к нему. Они находились не вне системы, но и не полностью внутри ее идеологического поля, а в своего рода «внутренней эмиграции».

Развивая мысль Алексея Юрчака, необходимо подчеркнуть понятие «авторитетного дискурса». Согласно Юрчаку, к эпохе позднего социализма форма идеологических высказываний стала превалировать над их содержанием. Язык превратился в жесткую формулу: партийные отчеты, передовицы газет и речи вождей состояли из блоков-клише, которые нельзя было менять местами. Однако именно строгая неизменность формы позволяла гражданам не вдумываться в содержание. Советский человек участвовал в комсомольских собраниях, голосовал «за», пел гимны, но при этом смысловое ядро этих ритуалов оставалось пустым. Юрчак называет это «сдвигом перформативности»: важно было как сказано (соблюдение ритуала), а не что сказано.

Именно эту сложную социальную позицию Пригов и переводит в плоскость визуального и текстового искусства. Его стихограмма — это графический акт перформанса с языком. Визуальная деформация текста (нагромождение букв, их «рассыпание», наложение) становится точным аналогом того, как сознание современника «деформировало» и «сдвигало» ригидные идеологические клише, чтобы обрести в них пространство для личностного высказывания.

Стихограмма Пригова — это идеальная, предельная визуализация этого «сдвига перформативности». Текст в стихограмме часто теряет свою синтаксическую и лексическую функцию, он больше не передает сообщение в традиционном смысле. Буквы сбиваются в визуальные пятна, графические объекты, «черные дыры» смысла. Пригов обнажает тот факт, что авторитетный язык стал «пустым знаком». В стихограмме «АЯ» разрыв между буквами, что является репрезентацией смыслового вакуума, который образовался внутри советской идеологической машины. Когда слова перестают значить то, что они значат, единственное, что остается художнику, это играть с их визуальной оболочкой, складывать из кубиков разрушенного смысла новые, парадоксальные узоры.

Рассматривая стихограммы Пригова, невозможно игнорировать их изначальную материальную природу. Исторически и медиально стихограмма рождается из практики машинописи, неразрывно связанной с культурой самиздата. Печатная машинка в советскую эпоху обладала двойственным онтологическим статусом. С одной стороны, она была главным инструментом бюрократического делопроизводства, машиной по производству официального, государственного дискурса — приказов, протоколов, доносов и постановлений. С другой стороны, именно через перепечатку на «Эриках» (культовых машинках советской интеллигенции) осуществлялось тиражирование неподцензурной литературы, то есть конструировалось пространство свободы.

Пригов гениально улавливает эту амбивалентность. Его стихограммы изначально создавались на печатной машинке, где каждое нажатие клавиши — это физический, ритмический удар, оставляющий чернильный след на бумаге. Многократное наложение букв друг на друга, пробивание бумаги до дыр от частых ударов литер в одном месте, создание визуальных сгустков и геометрических фигур из стандартного шрифта — все это является актом материального насилия над упорядоченным бюрократическим языком.

Индивид, находящийся в состоянии «вненаходимости», не может изменить синтаксис системы, но он может сломать ее визуальную сетку. Использование печатной машинки для создания хаоса — это высшая форма концептуальной иронии: машина, предназначенная для линейной фиксации смыслов, начинает производить визуальный шум, тотальную глоссолалию. Этот физический, телесный процесс ударов по клавишам делает стихограмму не просто картинкой, а застывшим следом перформативного акта телесного сопротивления.

На первом, формально-лингвистическом уровне, композиция строится вокруг столкновения первой и последней букв русского алфавита — «А» и «Я». Эта бинарная оппозиция отсылает к идее тотального охвата, универсальной грамотности (ликбеза) и одновременно — к искусственности того языкового конструкта, который эта грамотность внедряла. Однако центральным смыслообразующим элементом является пробел между ними, пространство потенции, которое прочитывается как экзистенциальный вопрос «А Я?». Этот вопрос маркирует рождение индивидуального сознания, пытающегося самоопределиться внутри и против коллективного дискурса.

Динамика произведения, в которой исходный вопрос «А Я?» постепенно расползается, трансформируясь в «А ТЫ?», «А ОНИ?», наглядно демонстрирует процесс индивидуализации, когда происходит визуализация поиска Другого, попытка выстроить социальные координаты в условиях, когда традиционные идеологические ориентиры утратили свою безусловную ценность. Возникающая при этом «тень» субъективности, его смутный внутренний образ, вступает в прямое противоречие с гегелевской концепцией «конца истории», который, как предполагалось, был достигнут в проекте социализма. Вместо финальной синтезированной идентичности мы наблюдаем фантасмагорию незавершенных обращений, отражающую экзистенциальный поиск поколения «оттепели» и «застоя».

· Концептуализм Пригова можно рассматривать через призму гегельянско-кожевской диалектики. · Художник выступает в роли «Раба», вынужденного работать с мертвым языком Системы («Господина»). · Через изнурительный труд машинописи (создание тысяч стихограмм) Раб отчуждает язык Господина. · Превращая идеологию в чистый визуальный абсурд, художник-Раб обретает экзистенциальную свободу.

Концептуализм Пригова можно рассматривать через призму гегельянско-кожевской диалектики. Художник выступает в роли «Раба», вынужденного работать с мертвым языком Системы («Господина»). Через изнурительный труд машинописи (создание тысяч стихограмм) Раб отчуждает язык Господина. Превращая идеологию в чистый визуальный абсурд, художник-Раб обретает экзистенциальную свободу.

Интерпретация гегелевской диалектики в контексте концептуализма приобретает особую глубину, если обратиться к ее прочтению Александром Кожевым (чьи лекции оказали огромное влияние на европейский постмодернизм, эстетику которого частично разделял московский концептуализм). По Кожеву, Раб обретает освобождение не через бунт, а через Труд. Именно Раб работает с материей, преобразует природу и, в конечном итоге, создает исторический мир, в то время как Господин остается лишь праздным потребителем, зашедшим в исторический тупик.