Исторический контекст

«Казенные учреждения», так или иначе, существовали еще с самого начала цивилизации. Конечно же, они представляли собой нечто более далекое от того, что мы имеем сейчас. Так, например, тюрьма в древних государствах чаще всего была местом-«посредником», которое отделяло человека от телесных наказаний или даже казни. Также она применялась в качестве средства воздействия на должников, куда они помещались до того момента, пока неравнодушные люди не были готовы их выкупить. Если такого не происходило в течение определенного времени, несчастных продавали в рабство: тем самым, тюрьма будто не имела собственного веса как средство наказания, и была только промежуточным этапом.

В историографии отсутствует единый канон, согласно которому можно однозначно определить начало трансформации тюрем как средства лишения свободы в качестве наказания, а не как «промежуточного этапа». Немецкий историк Готхольд Боне прослеживает возникновение более современной модели тюрьмы в XIII веке в Северной Италии, многие другие авторы отсылают читателя к Великобритании XVI века, когда появляются первые «крупные институты заключения», например, Брайдвеллс — «рабочий дом» в Лондоне, чье название долгое время оставалось нарицательным. Историки Жюли Клостр и Герд Шверхофф говорят о существовании аналогов «долговой ямы» в позднем Средневековье во Франции и Германии: должники содержались (по инициативе и за счет) кредиторов в заключении до тех пор, пока не возвращали занятое.

Сборник статей «Монастырь и тюрьма. Места заключения в Западной Европе и в России от Средневековья до модерна» предлагает обширный разбор истории учреждений пенитенциарной системы. В частности, авторы выделяют огромную роль монастырей в формировании тюремной системы в том виде, которая знакома нам сейчас. Во введении приводится позиция американского социолога Эрвина Гофмана, который определял относящимися к концепции «тотальных институций», разработанной им в 1960‐х годах, не только «тюрьмы, пенитенциарные учреждения, лагеря для военнопленных и концентрационные лагеря», но и «места уединения от мира: аббатства, монастыри, обители и другие монашеские общины»[1]. Все эти институты, по мнению Гофмана, характеризуются тем, что все повседневные дела происходят в них в одном и том же месте и подчиняются единому авторитету. Члены таких учреждений живут в принудительном сообществе, где все и каждый имеют одинаковое обращение. Все этапы повседневной жизни спланированы до мельчайших деталей и предписаны сверху четкими правилами. В конечном итоге деятельность заключенных складывается в грандиозный рациональный план, направленный на "достижение официальных целей учреждения»[2].

В этом визуальном исследовании фокус будет направлен на уже упомянутые в концепции «локации», такие как больница, дом престарелых, приют/интернат и тюрьма, однако в историческом контексте необходимо обозначить связь с монастырями, на основе которых и создавались большинство «казенных домов».

Статья Элизабет Люссе «Монастырские тюрьмы в средние века и в новое время (XIII-XVIII века)» обозначает парадокс появления внутренней монастырской системы заключения и ее перехода к применению подобных мер к мирянам: «Хотя известно, что подобные тюрьмы появились уже в эпоху поздней Античности, долгое время считалось, что они несовместимы с духовностью, отличающей добровольный уход от мира, а потому их история, равно как и история других дисциплинарных монастырских практик, тщательно замалчивалась»[3]. Провинившиеся монахи заключались на время в изолированные «камеры», где, однако, сохраняли возможность социализации: их постоянно посещали другие братья, которые приносили им книги и вели беседы о духовном пути.
В более суровых условиях при монастырях содержались миряне, наказанные за серьезные уголовные преступления, но и их пребывание в монастыре связывалось с проблемой духовного исправления: как и с монахами, с заключенными работали над «покаянием», осознанием собственного греха и раскаяния в нем. Свидетельства об этом прослеживаются в конце XVI-начале XVII века.

Подобную практику можно проследить и в России Нового времени. Исторические корни «монастырского подначальства» можно проследить до существования в Византии, когда осужденный должен был публично показать собственное раскаяние после «подготовки» к процессу священнослужителями. В допетровскую эпоху заключение мирянина в монастыре больше напоминало процесс «спасения души» и имело ярко выраженную духовную составляющую. После прихода Петра I к власти такая форма наказания стала явно более светской, и теперь ассоциировалась с тяжелыми физическими испытаниями — заключенных сажали в ямы, били, всячески истязали на протяжении долгого времени. Позже в монастыри стали отправлять «изумленных» — людей с особенностями ментального здоровья, часто помещая их в те же помещения, что и осужденных преступников[4].

В процессе исследования истории тюрем все очевиднее становилась связь системы исполнения наказаний и благотворительных учреждений. Составители введения «Монастырь и тюрьма» утверждают: «В ранний современный период помощь беднякам все больше приобретала институциональные черты, включая заключение в тюрьму нищих, бродяг и других представителей маргинальных социальных групп, которых помещали в пенитенциарные и подобные учреждения и заставляли там работать»[6]. В чем-то соглашаясь с идеей Фуко о том, что общество перешло от жестоких телесных наказаний к разработке пенитенциарной системы с целью контроля, составители сборника озвучивают тезис о том, что в России Нового времени «дома для бедных, сирот и богадельни анализировались, с одной стороны, как выражение гуманизации абсолютистской власти, а с другой — как меры по решению проблем общественного порядка»[7].

Эпоха Просвещения в каком-то смысле переняла определенные черты средневекового отношения к преступникам. В России Екатерина II в философско-правовом документе «Наказ» — манифесте просвещенного абсолютизма — подчеркивает, что система уголовных наказаний должна быть направлена в первую очередь на «исправление» личности преступника, работе с его духовной составляющей. Тогда же, при Екатерине была открыта первая гражданская больница, полностью отделенная от структуры монастырей. Светские больницы существовали и при Петре I, но общедоступными назвать их было нельзя — в них проходила лечение военная элита. Павловская больница «для бедных», открытая в 1763 году, принимала тех, у кого не было средств на оплату работы врача в частном порядке.

За «Павловской» последовало создание целого ряда ведомств, связанных медициной, в том числе и направленных на содержание «душевнобольных». В XIX веке подавляющее большинство благотворительных учреждений, в которых содержатся люди с инвалидностью, дети, оставшиеся без попечения родителей, малоимущие семьи, функционируют на пожертвования, в том числе получаемые от частных лиц.

С приходом советской власти система (и благотворительная, и пенитенциарная) меняется. Новое государство, заинтересованное в выстраивании и распространении новой системы ценностей, стремится получить контроль над огромными территориями и миллионами людей. Необходимо «собрать» всех и объединить в соответствующие задачам структуры — даже тех, кто, на первый взгляд, кажется не особенно эффективным. Особенное внимание власть обращает на детей-беспризорников, оставшихся на улице в результате Гражданской войны. Создаются учреждения, в которых маргинальные, на взгляд государства, личности должны воспитывать в себе «нового человека», отвечающего идеалам советских представлений об устройстве мира.

Пенитенциарная реформа 1920-х была направлена именно на преобразование человека, и это, как утверждает историк Михаил Погорелов, не было результатом исключительно марксисткой политики, но отвечало глобальной тенденции[8]. С конца XIX века американские социологи активно дискутируют о вариантах, которые можно было бы предложить вместо жестоких практик одиночного заключения, распространенного в тюрьмах Европы и США с конца XVIII века.

Постепенно идея получила распространение, что привело к преобразованию модели закрытых учреждений в соответствии с целью нравственного перевоспитания человека. Большой процент тюрем действительно переходил к порядкам, продиктованным более гуманным подходом к вопросу о заключении. Исключением не стали и российские послереволюционные учреждения пенитенциарной системы, стремящиеся показать собственное отличие от тюрем царской России, связанных в сознании советской власти с репрессиями [10] и жестоким каторжным трудом. Однако утопия, согласно которой «наказание» человека становилось индивидуализирующим и было направлено на преображение, продлилась недолго. Столкнувшись с процессом индустриализации и ростом уровня репрессий, советские пенитенциарные учреждения превратились в источник рабочей силы, где заключенные лишались права на сохранение человеческого достоинства.

Советская пенитенциарная система с конца 1920-начала 1930-х годов ассоциируется с одним словом — ГУЛАГ, то есть главным управлением исправительно-трудовых лагерей. Подробнее об этом ужасающем явлении можно узнать, среди прочего, в монументальном труде «ГУЛАГ. Паутина большого террора» писательницы Энн Эплбаум, получившей за исследование Пулитцеровскую премию. Ради сохранения допустимого объема формата исторической справки, стоит озвучить лишь главную мысль: идея «перевоспитания», «преображения» заключенного в трудовых лагерях и тюрьмах того времени была абсолютно неприменима.

Власти сделали все возможное и даже больше, чтобы довести людей до состояния полного отчаяния, превратить их в животных. Тотальное расчеловечивание еще не видело такого масштаба — всего через лагеря прошли по оценкам историков, около 20 миллионов человек разных народов Советского союза и других стран, 2 миллиона погибли в местах заключения. Последствия работы этой чудовищной (по-другому ее не назвать) машины до сих пор влияют на российское общество и, в том числе, на культурный его контекст, несмотря на то что с момента начала официального расформирования ГУЛАГа в 1957 году прошло уже почти 70 лет.

После издания документа об упразднении Управления лагерея не закрылись полностью — репрессии продолжались и в 1960-х, однако поток людей, направляемых в места лишения свободы, стал меньше. Новой практикой государства, получившей страшную «популярность», становится «карательная психиатрия» — принудительное помещение диссидентов в лечебницы в периоды особой «опасности» с их стороны, будь то время партийных съездов, государственных праздников. Или же без видимого «повода» такая практика применялась как извращенный способ подчинить себе волю человека таким путем. Через психиатрические лечебницы с начала 1960-х и до распада Советского союза прошли многие диссиденты, правозащитники, деятели искусства. К сожалению, «карательная психиатрия» применяется в России и по сей день, и ее жертвами становятся не только яркие общественные фигуры — политики и художники, но и обычные люди, высказывающие несогласие с официальной позицией государства.