Любимый фонтан в Летнем саду, демпфингующий шум от соседних улиц.
Филд рекординг как практика существует примерно столько же, сколько существует портативная звукозаписывающая техника. С появлением фонограов, а позже магнитной записи, звук как самостоятельная частица стал предметом фиксации и анализа.
Городской звуковой пейзаж занимает особое место в парадигме филд рекординга, а в современном дискурсе чаще всего притягивает к себе основное внимание.
Полевые записи в контексте города лежат на пересечении множества сфер еще с того момента, как в начале второй половины XX века Мюрей Шаффер впервые использовал понятие саундскейп в своем проекте World Soundscape Project, где документировал и поддавал анализу городские звуки, записанные в шумном Ванкувере. С тех пор мало что изменилось в базовой составлящей аудиального наполнения городских полевых записей, но коннотации их использования и методы анализа и исследования приобрели и стремительно продолжают обретать новые смыслы, а также расширять уже устоявшиеся во многих направлениях: в урбанистики, экологии, социологии и психологии, в музыкальной критике, в точных науках и прикладных отраслях – и все это через призму звука как многослойного фактора, воспринимаемый нами не только физически, как набор частот, но еще и эмпирически, через безграничное количество факторов и релативных точек отсчета, из переплетений и интерсекциональности которых строится сложная и многослойная человеческая перцепция.
Точно желая посвятить тему своего исследования филд рекордингу, я, вооружившись своим диктофоном Tascam и оставив свою любиму пару проводных наушников дома, решил отправиться на длинную прогулку по Петербургу.
Рекордер Tascam, подаренный другом-продюсером для личных записей.
Проведя последние годы своего позднего отрочества в районе Песков, одновременно по-идиллически тихому и витиеватому для центра города, я начал воспринимать отсутсвие индустриального гула как что-то данное, а выходя на загруженные проспекты уже словно рефлекторно, без внутреннего монолога, надевать наушники с шумоподавлением.
В тот день же мне было важно абсолютно слышать. И здесь не о практике «вслушивания», глубоком слушании или звуковом мышлении, а скорее об аудиальной открытости к окружающему саундскейпу, даже который далеко не всегда хочется воспринимать.
Пытаясь размышлять о теме, в голове проводя нити между урбанистикой, экософией и музыкальной теорией, где-то через 15 минут прогулки моя накопленная от шума фрустрация начала превращаться в открытый резинтимент, а вскоре и вовсю в агрессию на вообще все внешние раздражители.
Дело в том, что в какой-то момент, словно на физиологическом уровне, мои уши перестали различать происходящее вокруг: шум машин на Большом Петроградском Проспекте, ремонтные работы вдоль дорог, ветер и шум листьев, гул проходящих незнакомцвев, рев мотоциклов, свист старых колодок.
Взяв ментальную паузу в попытке заземлиться, я вышел на набережную и достал диктофон. Смотря на пики децибел в такт проезжавших машин, я осознал, что стоя у воды в ветряный пасмурный день, из-за гула высокоскоростного проспекта я почти не могу различить звуки волн, которые точно с достаточной силой бились об камеенные стены, чтобы произвести слышимый и вполне громкий звук – как минимум такой, чтобы его уловил один из микрофонов моего диктофона. Загоревшись любопытством, я перешел дорогу и включил проигрывание записи.
Осмотревшись по сторонам, я не нашел ни одного другого места по всему периметру Невы, с которого можно было бы предположительно услышать звук волн.
Испытав секундную волну некой иррациональной безысходности от аудиального давления, я, невольно задумавшись о теме будущего исследования, задался двумя важными для себя в тот день вопросами:
Ветер. Машины. Еле слышимый телефонный разговор проходящей мимо женщины.
Как заниматься филд рекордингом в действительности современного постпандемийного города, а еще — что есть его саундскейп, когда доминантой становится почти монолитная и безтекстурная стена звука?
Моя гипотеза – современый городской филд-рекординг переживает кризис аудиальной поллюции. Индустриальный шум стал настолько доминирующим, что в звуковом пространстве просто не остается свободных децибел, а частоты смешиваются настолько, что становятся неразличимы не только для человеческого уха, но и для чувствительных двухканальных микрофонов без дополнительной обработки.
Цель исследования — выяснить, как уживается полевая звукозапись с условиями шумного постиндустриального мегаполиса, и где проходит черта между аудиальном загрязнении и шуме как валидной для анализа форме звука.
- введение
- о низкочастотном шуме, гуле и вдумчивом слушании
- машина и право на город / аудиальный технофеодализм
- о птицах
- заключение
О низкочастотном шуме и вдумчивом слушании
Живя в большом городе с рождения, так или иначе привыкаешь к какому-то консистентному устоявшемуся уровню шума. Даже в четырех стенах квартиры никто не защищен от шума городских улиц: в квартире с окнами, выходящими на улицу, средний уровень шума составляет примерно 50дБ, а частоты в основном низкие, примерно от 20 до 250гц. Доминация шума такого вида, в основном исходящего от гула мотора, при трении шин об асфальт, метро и вентиляции, формирует низкочастотный саундскейп, или как назвал его Шафер, lo-fi soundscape – среду, где отдельные звуки тонум в общем индустриальном гуле.
Когда человек находится под влияением низкочастотного шума некоторое время, он начинает воспринимается как автономный, то есть неосознанно. Основные точки взаимодействия с ним, которые вызывают отклик (эмоциональный или физиологический) – первое столкновение с шумом (условно, выход на улицу / переход от тишины к гулу), а также иррегулярности в нем – измнение частот и уровня децибелов.
При этом нервная система находится в постоянном напряжении.
Вольфганг Бабиш в своих работах зафиксировали прямую корреляцию между хроническим шумовым воздействием и повышенным уровнем кортизола и адреналина – даже у людей, которые субъективно считали себя адаптированными / не обращали на него внимание.
Матиас Баснер исследовал влияние ночного шума на качество сна: амигдала продолжает обрабатывать звук во сне и запускать стрессовые реакции даже без пробуждения. А Арлин Бронзафт, современница Шафера, изучала детей в нью-йоркской школе рядом с надземным метро. Классы с тихой стороны здания показывали значительно лучшие результаты в чтении, чем классы с другой. Когда город установил шумозащитные панели, разрыв в качестве исчез.
Что значат все эти примеры? Привыкание к шуму – феномен перцептивный, то есть психологический, но никак не физиологический. Мозг перестает аллоцировать когнитивный ресурс на шум, но это не значит, что шумовое загрязнение не влияет на наш организм.
Шум влияет на раздражительность и сосредоточенность на физиологическом уровне, а значит и создает аудиальный резентимент.
Можно сказать, что низкочасточный шум – основной фактор аудиальной поллюции города.
Но если сам по себе это звук, почему ему (чаще) не уделяют внимание как самобытному звуку в контексте городских звуковых записей? Все дело в том, как он влияет на на вдумчивое вслушивание.
Живя одному уже четвертый год, я часто думаю о том, что есть тишина. Для меня жизнь в условяих аудиополлюции моего пространства низкими частотами стала абсолютной нормой, базовой линией уровня шума, который подменил тишину.
Даже сейчас, когда я пишу этот текст, одинокая перкуссия клавиш на клавиатуре-бабочке скрашивается дроновым бассом холодильника в соседней комнате и работающей вытяжке в ванной комнате. И нет, они не вызывают у меня агрессию или даже раздражение, как это делает шум на улице. Возможно, дело в уровне шума, а возможно, в его статичности и отсутствии неожиданных аудиальных поворотов (которые скорее напугали меня одного дома). А возможно дело именно в перцепции.
Я вспоминаю Джона Кейджа, искавшего ту самую абсолютную тишину, ради которой он поместил себя в безэховую комнату.
Фрагмент пьесы «4'33» Джона Кейджа, 1952 год.
