Маяк видится вечным, будто он всегда стоял на берегу. Но у каждого маяка два дня рождения. Первый наступает, когда кладут последний камень, второй — когда в фонаре впервые загорается свет. Иногда между ними проходят годы.
У входа в Бердянский порт стоят два маяка. Нижний построен на косе у самой воды, Верхний поднят на холмы над городом. У старшего, Нижнего, оба дня рождения пришлись на один год. Ещё в 1833 году купец Николай Кобозев поставил на косе деревянный столб с фонарём, а 22 апреля 1838 года начали строить каменную башню по проекту Карла Томассини. 3 сентября башня зажгла огонь: пятнадцать керосиновых ламп с отражателями светили на десять миль. Окраску запомнил каждый моряк — белый верх и низ, красная середина.
Одного огня, однако, было мало. Обогнув косу, суда шли к порту через залив, и четкого ориентира у них не было. В 1877 году на холмах начали строить второй маяк, Верхний.
Его первый день рождения наступил быстро, а второго пришлось ждать. Башня стояла около пяти лет без огня. Днём моряки брали по ней пеленг, ночью она молчала. Осветительную аппаратуру установили только в 1883 году, и 1 октября маяк впервые подал сигнал.В тот же год заново родился и старший брат. Нижний маяк перевели на электричество, и он стал вторым электрифицированным маяком в империи после Одесского.
Двадцатый век гасил оба огня. Нижний пострадал в Первую мировую и был восстановлен в 1923 году. Во Вторую мировую оба маяка потушили, а оборудование Верхнего разобрали и спрятали, чтобы не давать противнику ориентира. Верхний снова засветил в 1945 году, Нижний полностью вернулся в строй к 1956-му. С осени 1945 года Нижний десятилетиями обслуживала одна семья смотрителей, пока в 2005 году его не перевели на автоматику.В 1977 году разросшийся город стал заглушать огонь Верхнего маяка уличными фонарями, и в ста метрах ближе к морю построили новую башню высотой тридцать три метра. Старое здание не снесли: в нём теперь детский сад.
Каждая душа жаждет покоя.
Каждому нужно место, куда он может вернуться, — что-то родное, теплое и привычное.
Холодный ветер задувал под свитер, капли липли к шерсти и к коже, неприятно кололи мурашками, а лицо, напротив, горело. Румянец раскидывался от щек до кончиков ушей, щипал за нос и обвивал шею. Ракушка в руке треснула, надломилась, шнурок от нее болтался между пальцев.
Она остановилась. Накренилась от порыва ветра, шмыгнула носом, попыталась заправить мешающую прядь за ухо, но та все равно выскочила и замельтешила перед глазами. Песок мокрый, а следов нет. Она специально обернулась, посмотрела вниз — губа задрожала, слезы покатились из глаз, вторя холодной мороси.
— Это… — она всхлипнула, чуть запрокинула голову, — это не может быть правдой.
Шаг. Еще один. И еще. Она смотрела на песок, на котором ничего не оставалось, и чувствовала себя преданной. Она прижала кулак с ракушкой к груди — свитер сразу же кольнул обмерзшую кожу, пальцы бледные, фиолетовые на самых кончиках. А кроме — ничего.
Колени подкосились. Она согнулась, обняла себя руками, приоткрыла рот в немом крике.
— Потерялась? — голос раздался сверху.
Свет фонаря ослепил на несколько секунд. Она прикрыла глаза ладонью, отшатнулась. Мужчина нависал над ней темным силуэтом — казалось, свет огибал его стороной.
— Нет, — солгала она.
— Оно и видно.
Мужчина усмехнулся, улыбка проскользнула прямо под усами и сразу омолодила его лицо на несколько лет. Он кивнул, будто приглашая, и двинулся дальше. Свет в фонаре задребезжал, блики игриво побежали по песку — и его сапоги следов не оставляли тоже.
Она сглотнула, сжала ракушку сильнее, острый скол чуть впился в мягкую кожу.
— Подождите!
Ноги свинцовые, в ботинках — вода, хлюпает при каждом шаге, а шагов ей приходится делать в два раза больше, чтобы поспеть. Вверх она не смотрит, только свет фонаря в глазах переливается золотом.
Человек с фонарем свернул от пляжа к дому, который стоял поодаль. Высокая трава, разросшаяся от самого берега, норовила влезть в лицо, царапалась, мешала идти. Она отмахивалась от одной травинки, и тут же из ниоткуда появлялась другая, влетала с тихим шорохом, который на деле отдавал свистом плети. Только свет помогал понять, куда идти, — путеводной звездой маячил впереди, но никак не приближался. Силуэта мужчины не было видно из-за темноты и мельтешащих пушистых хвостов колосняка.
Белый дом встретил прохладой камня, но что-то в нем было не так. Она подняла голову, наконец оставив позади высокие заросли. Маяк. Он был встроен в сам дом, без привычной галереи. Безмолвный и потухший, он возвышался над гостями, красные полосы опоясывали его стан.
— Вы здесь живете? — промямлила она, обернувшись к мужчине, но перед ней стояла молодая девушка и сжимала пальцами обод ручки фонаря прямо перед своим лицом. Тот же фонарь. Тот же медный обод. Только руки другие — тонкие, белые.
— Нет, — произнесла незнакомка и с удивлением обернулась к маяку. — Здесь все живут.
Ее мягкий голос заставил отступить.
— Как это — все?
— Вот так, — девушка пожала плечами и ни с того ни с сего заливисто рассмеялась.
Она подмигнула, открыла створки фонаря и подула внутрь. Свет задребезжал, выскочил наружу, разошелся лучами во все стороны, заплясал на белом камне маяка, побежал наверх, в башню, юркнул за стекло и исчез. Она зажмурилась, плеск волн раздался прямо возле уха — руки сами прижались к ушам, а ракушка вспоминала былое. Сквозь шум пробился чей-то далекий крик и оборвался на полуслове. Холодные пальцы легли поверх ее ладоней, но холод их был другим — он проникал под кожу.
Ни мужчины, ни девушки рядом не было, когда она открыла глаза. На нее смотрел растрепанный мальчишка: мокрый лен тяжело оседал на плечах, штаны волочились по песку, прикрывая босые ступни, волосы смоляные, лежат, будто их кто-то лизнул, а глаза рыжие, подернутые ярко-красными каплями ближе к краю радужки, сверкают, словно свет, который исчез наверху. Он сжал ее ладони, отвел от головы, бросил беглый взгляд на болтающийся шнурок, а потом полез к себе в карман, вынул вторую створку раковины, повертел, будто примеряя к ее сколу, и протянул ей руку.
— Я Свет, — представился он.
— Я вижу, — пробормотала она.
— Да нет же, — Свет затряс головой — еще немного, и с волос точно сорвутся черные капли. — Зовут меня так.
— Светозар? — уточнила она.
— Нет, — он нахмурился. — Просто Свет.
— А меня просто… — она запнулась. Имя крутилось на языке, а в памяти его не было.
Свет посмотрел на створку в своей ладони, потом на ее скол, нахмурился, будто ему что-то почудилось, и убрал раковину обратно в карман. Почесал затылок.
— Сложно, — изрек он и обернулся к маяку.Маленькие души ютились возле окон, неотрывно разглядывали двоих, замерших у дома. От одних остались едва заметные очертания, другие еще сохранили облик.
— Мертвая? — прошептал кто-то.
— Вроде нет, — ответили ему с другого края подоконника.
— Да не тянет на живую, — кашлянул третий где-то посередине.
— И на мертвую не тянет, — шикнули на него рядом.
— Промежуточная, — по-деловому раздалось сверху.
Души обернулись, уставились на мужчину, который разглаживал усы.
— Следов-то у нее не было, — пояснил он. — А досюда добралась. Что-то здесь нечисто.
Души разом закивали. Давно у них не случалось ничего невиданного.
Промежуточная душа — ни туда ни сюда — странная история. Сюда доходят только мертвые: плачут на берегу, добавляют соли в воду, а потом уходят к свету, который излучает маяк. Это каждый здешний знает. Свет души вливается в общий очаг, отдает остатки жизненной силы, и душа упокаивается в реальном мире. А она не мертвая, она заблудшая — потусторонняя, как здесь говорят о таких, — и что с ней на деле, никто не ведает.
Она стояла сгорбившись, руки дрожали, глаза устремлены к карману его брюк, куда ускользнула вторая створка ракушки. Свет не замечал: он поднял голову к маяку в немом вопросе, в ожидании чуда или подсказки, а ответом ему служили шум моря, шелест колосняка и дребезжание стекол, к которым изнутри липли мерцающие огоньки.
— Где я? Почему я не помню своего имени? — она стиснула его ладонь, чтобы привлечь внимание.
Свет поморщился. Правда кололась изнутри, чесалась на языке.
— Тебе нужно вспомнить, — произнес он и потупил взгляд. Шнурок болтался безвольной нитью, вырывался от каждого дуновения ветра.
— Зачем?
— Надо.
— Зачем?
— Просто надо вспомнить.
— Зачем?
— Чтобы вернуться.
— Где я? — словно заевшая пластинка, повторила она.
Свет покачал головой:
— Не дома.
— Кто они?
— Я не могу… — он вскинул голову, осекся и снова повернулся к дому.
Из окон отчетливо проступали силуэты: вот та девушка, которая задула фонарь, а вот и мужчина с усами и спокойной улыбкой под ними, а остальные — мерцающие человечки, сотканные из света.
— Не смотри! — крикнул Свет и развернул ее спиной к дому. Она пошатнулась, едва не упала, ноги увязли в песке.
— Кто они? — вновь произнесла она.
— Души.
Она оглянулась через плечо.
— Я утонула, — в сторону, с весомой точкой в конце.
Свет поджал губы и потянул ее за собой.
— Маяк помнит всех, — бросил он через плечо. — Может, и тебя вспомнит.
Она не противилась, покорно пошла, понурив голову.
От лестницы в маяке заплясали круги перед глазами. Ступени стертые, скользкие, каждый шаг должен быть выверенным, иначе оступишься и полетишь вниз. Она уже не боялась падать, но все равно ступала аккуратно, будто на что-то надеялась.
Огромная линза вытесняла воздух, немым великаном возвышалась посередине. С обеих сторон, словно стражи, стояли силуэты. В темноте не получалось разобрать, кто это.
Свет остановился, спрятал потустороннюю за спину, сделал шаткий шаг назад. Один из силуэтов покачал головой. Она узнала в нем мужчину с фонарем.
— Не помнит, верно? — голос бархатистый, низкий.
Свет в ответ замотал головой и еще дальше оттеснил потустороннюю.
— Но Маяк помнит, — проговорил он.
— Маяк все помнит. И всех. Поэтому к нему и тянутся, — девушка тоже вышла из тени. — Но так нельзя. Ты же сам знаешь.
Голос ее звучал печально, но никак не вязался с застывшей на лице улыбкой.
— Это не вам решать…
— А кому, как не смотрителю? — мужчина провел пальцами по усам.
Девушка покачала головой.
— Мы не можем ее отпустить, — елейно проговорила она.
Глаза у Света забегали — маленькие огоньки, пытающиеся найти решение.
Потусторонние здесь редкие гости, но отпускать их никто не намерен.
Любая душа — подпитка для маяка: если попал сюда, выход один — отдать свой свет и сгинуть.
Свет привык встречать души, а вот отправлять назад — нет.
Он и сам не понимал, отчего пытается сделать несвойственное, ведь это он потухнет, если случится недостача. Человеком он никогда не был. Или был. Ему известно лишь то, что однажды он открыл глаза в темной, давно уснувшей башне и уже знал, что он — Свет.
Ни прошлого, ни будущего у него не было. Смотрители сменялись один за другим, легенда о живом свете передавалась с пересменкой и новым контрактом. Поначалу он видел в чужих глазах лишь страх. Каждый новоприбывший смотритель боялся того, что жило в маяке, крестился у входа, сбегал вниз, норовя поскользнуться на лестнице. Со временем страх уходил, его сменяли принятие и жестокость. Смотрители сами начали выходить навстречу умершим, зазывали в дом, а потом заставляли дотронуться до Света, чтобы наверняка.
Сейчас он ощущал тепло жизни. Оно маячило у него за спиной, разнилось с привычным здешним холодом — и почему-то казалось знакомым. Смотрителя с женой он давно не считал за живых — слишком много света они привнесли.
— Решать тому, кто свет забирает, — он слышал нерешительность в своих же словах.
Он никогда не выбирал, чьи души отойдут ему. Он — страшная легенда, но почему-то не способная ни на что повлиять.
Смотритель цокнул языком, его грузный шаг эхом разнесся по помещению, ударился о линзу. Свет дернулся, глаза замерцали, огонек внутри них задребезжал.
— Милый мой, — девушка протянула к мальчику руки, — мы же для тебя стараемся.
— Она живая, — промямлил он.
— Не такая уж… — начал было смотритель.
— Живая! — гораздо громче повторил Свет.
Смотритель с женой переглянулись.
— Там, — она указала на море, — гораздо больше живых, кому свет маяка нужен, чтобы живыми оставаться.
Улыбка сошла с ее лица, и вмиг от наигранной молодости не осталось и следа. Морщины разъели лицо, седые волосы переплелись с еще черными, но явно потускневшими от времени. Она чуть сгорбилась, сощурилась.
— Не противься воле, что души тебе посылает, — припечатал смотритель. — А теперь отдай ее.
Свет дернулся, рука метнулась к карману, через ткань пальцы стиснули ракушку.
— Отдай ее, будь хорошим…
— Нет! — закричал он, перехватил потустороннюю за запястье и развернулся к ней лицом. — Что еще живо, то уйти не может.
Свет засиял. Лучи разошлись в разные стороны, нырнули за линзу, которая удвоила их силу. Резкая вспышка — потусторонняя зажмурилась. Она чувствовала, как пальцы сжались на запястье сильнее, шепот разлился по телу, велел держаться, но вот за что?
Опора ушла из-под ног, ощущение полета осело в животе, она открыла рот, втянула воздух, задержала дыхание.
Сияние осело, полумрак вновь окутал со всех сторон. Она приоткрыла глаза. Ноги твердо стояли на полу — вроде на том же, но что-то в нем изменилось.
Напротив стоял мальчишка, похожий на Света, словно его слегка искаженное отражение: чуть выше, рубашка сухая, заправлена в штаны, на ногах громоздкие сапоги.
— Какими судьбами, братец? — голос зазвенел смешинками.
Маяков было два. Верхний, на возвышенности, был чуть младше нижнего — его построили как помощника. Свет своего брата никогда не встречал, но знал, что тот есть: их лучи складывались в единую дорогу для тех, кто смотрит с моря. Такие похожие. И такие разные.
Младший тоже забирал души — в основном стариков да тех, кто к морю не спускался. Горел он капризно, путал лодки, создавал миражи: вот огни маяков выстроились в ряд, а через секунду верхний отходит в сторону и смеется над выстроенным маршрутом.
Он возвышался над двумя замершими гостями. Глаза хитро сощурены, блестят звездным узором, голова наклонена, руки в карманах.
Свет отмер первым, застрял на объяснениях, закрутил головой между братом и потусторонней. Младший усмехнулся, облокотился спиной о линзу — ничего, подождет, времени у него предостаточно.
— А вы? — пролепетала потусторонняя, выглянув из-за чужого плеча. Ей даже пришлось встать на цыпочки, до того неловкость была невыносимой.
— Его сиятельство Светоч Второй, — младший оторвался от линзы, поклонился в неуклюжем реверансе, едва не упал, согнулся пополам от смеха. — Луч я.
Луч протянул руку. Свет пожал ее, она тоже.
— Какими судьбами? — Луч задержался возле потусторонней, оглядел ее с головы до ног. — Живая, что ли?
— Наполовину, — буркнул Свет.
— И сейчас перед нами половина мертвая, — с важным видом кивнул Луч. — А чевой смотритель назад не проводит?
— Не положено.
— Это как так?
— А вот так.
— Интересно.
Луч сделал круг и снова остановился перед ними.
— И чевой от меня нужно?
— Имя не помнит… — Свет потупил взгляд, неловко переминулся с ноги на ногу.
— А я штоль помнить должен? Звиняй, братец, я ток поминаю, никак не помню.
— Не ты, маяк!
— Ааа, — протянул Луч, почесал затылок, оглянулся на линзу. — А как?
— Не знаю, — вздохнул Свет.
Они сидели втроем на полу. Вчетвером, если считать сам фонарь маяка. Луч качался из стороны в сторону, смотрел в потолок, замирал на секунду, хмурился, мотал головой и снова начинал раскачиваться. Свет, напротив, сидел без движения, гипнотизировал дощатый пол, только пальцы дырку в штанах ковыряли. Потусторонняя подтянула колени к груди, уткнулась в них подбородком, глаза бегали от одного брата к другому.
— А если ты с этой стороны, а я…
— Мы как попасть туда должны?.
— И то верно, — пробурчал младший.
— А может, не выходя? — потусторонняя оторвала подбородок от колен. — Вы же дорогу делаете. Для лодок. Горите то здесь, а свет и там видно.
Братья переглянулись. Луч перестал качаться, так и застыл с приоткрытым ртом, а потом хлопнул себя по лбу — звонко, линза отозвалась тонким гулом.
— Створ, — выдохнул Свет.
— Створ! — подхватил Луч, вскочил, закружил по комнате. — Ты внизу, я наверху, сложимся в линию — вот тебе и дорога. Тока чевой по ней идти-то, ежели она не помнит, куда?
Свет снова сник. Пальцы нашли дырку на колене, расковыряли сильнее.
Без имени дорога никуда не ведет. Лодки идут по створу к порту, потому что знают — порт есть, он ждет, у него название на карте. А она шагнет на свет и растворится где-то посередине, и даже соли в воду не добавит. Это Свет понимал. Не понимал только, почему от этой мысли внутри все дребезжит, как стекло в шторм.
