Насилие в экспериментальном кино

Искусство использовало насилие как инструмент на протяжение всей истории своего существования. Это то, что всегда вызывало и будет вызывать множество споров и дискуссий, но, что действительно бесспорно, так это мощь данного инструмента. Кинематограф не просто виртуозно применяет этот инструмент, но и создал из него аттракцион, а также внес огромный вклад в так называемую эстетизацию насилия.

В данном исследование мне захотелось подробнее рассмотреть несколько аспектов применения насилия в экспериментальном кино и помимо непосредственного насилия на экране в виде крови, телесных повреждений и прочих визуальных изображений жестокости, разобрать еще насилие в контексте кинопроизводства, процессе зрительского восприятия, а также рассмотреть ситуации, в которых насилие как таковое не показано в кадре, но его присутствие ощущается.

Само понятие насилия тоже варьируется, оно может быть физическим, психологическим, экономическим, политическим и связанным с манипуляциями, подчинением воли, эксплуатацией, властью, нарушением целостности чего-либо и т.д. В контексте данного исследования, я решила рассмотреть работы разных режиссеров, представителей киноавангарда своих стран, чтобы на их примере проследить как и с какими целями разные течения и направления в киноискусстве применяли инструмент насилия на экране, по отношению к своему зрителю и по отношению к киноматериалу, а также с помощью различных приемов создавали эффект присутствия насилия без прямого его использования. Актуальность исследования я вижу в том, что тема насилия в кино воспринимается обычно однобоко, как проблема, требующая решения, а не как явление со множеством интерпретаций.

Жажда насилия – это неотъемлемая часть каждого из нас, можно долго возмущаться по этому поводу и пытаться отвергать очевидное, но факт остается фактом. Наша история с множеством воин, публичных казней, пыток, силовых турниров и поединков, опытов над людьми и животными подтверждает это сполна. И даже если не брать такие глобальные проявления человеческой склонности к насилию, существуют его повседневные бытовые проявления. «Что ты можешь знать о себе, если ты ни разу не дрался?» - спрашивает нас кумир всех подростков Чак Паланик в «Бойцовском клубе».

Когда говорят о насилии на экране, наверное, одна из первых сцен, что приходит на ум – это сцена из «Андалузского пса» с разрезаемым бритвой глазом. Сюрреалисты Сальвадор Дали и Луис Бунюэль изобретают шоковую терапию для зрителя, экранизируя свои собственные сны. Используя испанскую поговорку «Андалузский пес воет – кто-то умер», они фиксируют через визуальные образы главные тревоги зрителя, такие как потерю внешних и внутренних органов, смерть, утрату идентичности, сексуализированное насилие.

Бунюэль и Дали рушат все возможные рамки и границы дозволенного, начиная с границ реальности, причем делают это эстетски и поэтично, рифмуя тот же разрезанный глаз с облаком, проплывающим мимо луны или сцену с мужчиной, хватающим женскую грудь и слепнущим. Простая метафора вожделеет и сразу слепнет, а в любви мы все слепы, подкрепленная сильным визуальным рядом из банальной повращается в сильную и тревожную. Весь фильм пронизан темами гниения, разложения и смерти, переходящими временами в любовь, но успокоения зритель здесь для себя не найдет, лишь расставит акценты на своих страхах, чтобы в дальнейшем пытаться их проработать.

К похожим экранным манипуляциям прибегает и Фридрих Эмлер в «Обломке империи», душераздирающая сцена расстрела офицером собаки, кормящей щенков, и сцена с образом Христа в противогазе напротив танка, призваны показать нам мрак и жестокость старого времени, чтобы потом на контрасте окунуть в прекрасный структурированный, просторный и светлый новый мир коммунистической России.