Образ «чужого» в советской анимации

Одним из ключевых инструментов формирования новой коллективной идентичности в советском пространстве являлось конструирование образа “чужого”. Система восприятия реальности через призму дихотомии, то есть разделения на “мы” и “они”, позволила укрепить сплоченность государства и в том числе позицию, перенаправляя потенциальный социальный конфликт в плоскость противостояния с внешним антагонистом.

В этом исследовании будет проанализирована эволюция данного образа в советской анимации, которая в 1920-е годы была предоставлена сама себе и существовала в формате эксперимента, но к эпохе застоя превратилась в инструмент метафорической критики. Первое послереволюционное десятилетие образ “чужого” был показан плакатно и прямолинейно, порой воплощался в фигурах зооморфного капиталиста-эксплуататора, но к 1970-1980-м годам претерпел значительную трансформацию, так как эволюционировал от внешнего врага к сложной философской метафоре внутренней несвободы, барьеров в коммуникации и собственно тоталитарной системы.

Также можно подчеркнуть важность анимации тем, что она могла позволить себе то, что было невозможно в большом кино. В 1920-е годы игровое кино попадало под государственный контроль, а мультипликация существовала в пространстве художественного эксперимента. В 1970-е, например, ситуация была обратная, так как цензура имела всеобъемлющий характер, но через метафоры и аллегории авторы могли говорить о важных темах - о несвободе, одиночестве, невозможности контакта. Поэтому, анализируя, как менялся визуальный язык изображения «чужого», мы на самом деле исследуем, как менялись границы дозволенного в советской культуре и какие формы протеста они порождали.

Для достижения поставленной цели предполагается решить ряд задач, а именно: проанализировать визуальный образ врага-капиталиста в мультипликационных картинах 1920-ых годов, исследовать смягчение и усложнение этого образа в эпоху оттепели и застоя, а также проследить трансформация визуальной подачи.

Методологическую основу работы составляют принципы исторической имагологии, которая изучает устойчивые образы представителей других культур и социальных групп, их трансформацию во времени и подверженность идеологическим воздействиям. Однако, конечно, основным принципом станет визуальный анализ анимации, позволяющий выявить подтекст, закладываемый в дизайне персонажей, композиции кадра, а также в цветовом и световом решении.

Отбор материала для исследования проводился по хронологическому и тематическому принципам. В центр внимания попадают анимационные фильмы, являющиеся либо эталонными примерами господствующих взглядов, либо знаковыми авторскими работами, которые служат репрезентацией сложных и неканонических трактовок образа “чужого”.

1920-е годы в советской истории были достаточно противоречивыми, но явно отмечалось глубокое переходное состояние. Это время окончания Гражданской войны, где Красная армия одержала победу над белыми, из-за чего политическая идеология усилилась. В 1922 году создание СССР формально завершило централизацию власти, хотя после смерти Ленина началась ожесточенная борьба за наследие, которая завершилась уже только к концу десятилетия, когда утвердилось единоличное правление Сталина. Политика того времени неуклонно двигалась от относительной плюралистичности начала 20-ых годов к монолитной диктатуре, которая начала активно сопровождаться репрессивными практиками для устранения неугодных власти личностей.

Также важно отметить, что два раза парадоксально поменялась экономическая сфера государства. Сначала после Гражданской войны вынужденно отступили от военно-коммунистических принципов, после чего ввелась Новая экономическая политика, при которой была легализована частная торговля, появилось мелкое предпринимательство, что привело к оживлению городской жизни. Вместе с этим родилось новое понятие - нэпман. Эта фигура, которая, с одной стороны, восстанавливала экономику после разрухи, а с другой стороны, она часто воспринималась как что-то спекулятивное, из-за чего возникла мысль про то, что это символ новой буржуазности. Экономическая либерализация закончилась в 1928 году, когда был дан старт первой пятилетке. Плановая экономика, которая пришла взамен НЭПа, вводилась для того, чтобы активно наращивать экономическую и военную мощь СССР.

В идеологической сфере этот период характеризовался напряженным взаимодействием революционного авангарда в искусстве и усиливающегося контроля со стороны пропаганды. 1920-е годы стали временем, когда расцветал конструктивизм, супрематизм и другие направления, которые были связаны с крупными композиционными и форменными экспериментами, что показывало огромное стремление к новой эстетике общества, но при этом активно формировался аппарат идеологического воздействия. Велась борьба с неграмотностью, создавались массовые организации по типу комсомола, а также политика старалась устранить религиозные общины в советском пространстве.

Этот мультипликационный фильм является одной из первых советских работ, а также это хрестоматийный пример формирования зловещего и дегуманизированного образа классового врага в ранней советской анимации. Зооморфный гротеск выходит на первый план: капиталисты и буржуи изображены как антропоморфные существа с головами собак с оскаленными клыками и в моноклях. Этот прием унаследован от искусства времен Гражданской войны, когда врага низводят до уровня хищного зверя, движимого низменными инстинктами.

Злобную, утрированную античеловеческую сущность, то есть “чужого”, можно увидеть в сцене, где капиталисты вскрывают грудную клетку лежащему на столе рабочему и выпивают из него все “соки” через две большие трубки. Эта метафора в наглядно-шокирующей форме призвана продемонстрировать суть классового угнетения. Враги предстают “кровопийцами”, паразитирующими на теле пролетариата.

Однако стоит отметить и то, что у врага нет ни индивидуальных черт, ни возраста, ни национальности, хоть они и клеймятся свастикой. Это обезличенный и собирательный образ капиталиста, который представляется как какое-то абстрактное, вездесущее зло, чья идентичность исчерпывается алчностью и жаждой наживы, что подчеркивается в сценах с туго набитыми мешками с деньгами. Здесь легко прочитывается идеологическая дихотомия “свой - чужой”, где “свой” - это красный молодец, разрешающий все мировые проблемы и спасает от угнетателей, а “чужой” - это полузверь, который немедленно должен быть уничтожен.

В данной анимационной работе режиссеры пришли к приему сатирического унижения врага, поэтому мы видим в главном антигерое амплуа тучного чревоугодника - буржуа, который объедается за роскошным столом. Эта фигура противопоставляется лаконичным героям рабочего и крестьянина.

Важной взаимосвязью здесь становятся образ буржуа и денег. В сцене, где рабочий протыкает раздутое пузо капиталиста после пиршества, и из него, словно из копилки, высыпается поток монет, показывается еще нога рабочего, где написано “налоги”. Этот кадр является прямой иллюстрацией тезиса о том, что богатство буржуазии есть результат ограбления народа, и это все наглядно демонстрирует, что враг должен вернуть награбленное обратно. При этом, как и в “Катке”, подчеркивается, что победить врага можно лишь общими усилиями, поэтому изъять богатства получается только после того, как к рабочему присоединяется крестьянин.

Усиливает негативный конструкт капиталиста еще тот факт, что после плотного приема пищи он требует женщину-танцовщицу, показывая еще больше человеческих пороков.

В контексте конструирования “чужого” представляется еще и образ священнослужителей. Несмотря на то, что священники здесь второстепенные персонажи, они имеют показательный очерненный вид. После сцены с чревоугодием антигероя появляются представители духовенства, которые поступают совсем не одухотворенно - они начинают между собой драться, а после ссоры ради нескольких монет все-таки молятся за спасение души капиталиста, чтобы показать зрителям корыстность религиозных служителей, которые на самом деле действуют в унисон с буржуазией и стремятся к накоплению земных богатств.