Сравнение звуковых ландшафтов Москвы и Санкт-Петербурга

Будучи жительницей Москвы, я часто путешествую в Санкт-Петербург — город, который всякий раз встречает меня иной, непривычной тишиной, нарушаемой лишь шелестом листвы в Летнем саду да отдаленным гулом колоколов Исаакиевского собора.

Эта дихотомия, многократно описанная в литературе и закрепленная в коллективном сознании, находит свое отражение в визуальных и звуковых пластах взаимодействия с городами — тех незримых, но оттого не менее реальных нитях, что связывают горожанина и путешественника с тканью мегаполиса, превращая каждый момент пребывания в пространстве в уникальный сенсорный опыт.

Культурологическая и социальная составляющие обеих столиц, складывавшиеся веками под влиянием географических, исторических и экономических факторов, неминуемо кристаллизуются в том, что мы привыкли называть «атмосферой» или «духом» города — понятиях, с трудом поддающихся строгому научному определению, однако безошибочно считываемых каждым, кто хоть раз пересекал невидимую границу между этими двумя мирами, разделенными скоростной железнодорожной магистралью, но соединенными неизбывной культурной гравитацией.

Визуальный пласт городского восприятия — архитектурные доминанты, цветовые палитры фасадов, ритмы оконных проемов и перспективы улиц — традиционно доминирует в нашем осмыслении городской среды, что вполне объяснимо с точки зрения физиологии: зрение поставляет мозгу львиную долю сенсорной информации, и именно на визуальные стимулы мы привыкли полагаться, оценивая характер места, его дружелюбность или враждебность, его историческую глубину или модернистскую устремленность в будущее. Однако аудиальное восприятие, этот недооцененный канал связи с окружающим миром, дает возможность глубже понять характер города, проникнуть за фасад открыточных видов туда, где пульсирует подлинная жизнь — в звуки дворов-колодцев и шум магистралей, в обрывки разговоров в метро и пение птиц в городских парках, в тот сложносочиненный акустический узор, который Рэймонд Мюррей Шейфер, канадский композитор и основатель проекта «Мировой звуковой ландшафт» (World Soundscape Project), назвал бы уникальной симфонией места.

В отличие от простой совокупности шумов, звуковой ландшафт обладает структурой, иерархией и семантикой: в нем можно выделить ключевые ноты (keynote sounds) — те фоновые звуки, что формируют акустический фундамент среды и часто не осознаются слушателем, но определяют его общее впечатление от места; звуковые сигналы (sound signals) — отчетливо воспринимаемые звуки, несущие конкретную информацию; и звуковые маркеры (soundmarks) — уникальные для данного сообщества звуки, обладающие культурной или исторической ценностью. Эта триада, предложенная Шейфером и развитая его последователями, включая Барри Труакса и Хильдегард Вестеркамп, становится тем аналитическим инструментом, что позволяет перейти от интуитивных ощущений к систематическому описанию акустической идентичности города.

Часто мы, сами того не замечая, опираемся лишь на визуал при формировании образа города — рассматриваем фотографии в социальных сетях, листаем путеводители с глянцевыми панорамами, оцениваем архитектурные достоинства и недостатки застройки, — и в этой оптикоцентричной парадигме звук отходит на второй план, воспринимается как досадная помеха или, в лучшем случае, как нейтральный фон.

Между тем именно аудиальное восприятие, как показывают исследования в области акустической экологии и психогеографии, способно рассказать о городе не меньше, а в некоторых аспектах и значительно больше, чем самое пристальное визуальное наблюдение. Тембр городского шума, его громкость, частотные характеристики, ритмические паттерны — все это формирует то, что исследователи звуковых ландшафтов называют «акустической идентичностью» места, и идентичность эта столь же уникальна, как отпечатки пальцев, столь же неотъемлема от города, как его географические координаты.

Шум строек в одном районе и тишина парковых аллей в другом, гул подземки и плеск фонтанов, перекличка уличных торговцев и размеренный бой курантов — все это составляет сложную полифонию, в которой каждый элемент несет определенную смысловую нагрузку. Как отмечает Марсель Кобюссен в своей работе «Engaging with Everyday Sounds», повседневные звуки не являются нейтральным акустическим материалом, но представляют собой активные агенты, формирующие наш опыт и поведение, — звуковой материализм, при котором звук выступает не как объект восприятия, а как действующая сила . Сходную мысль развивает Брэндон ЛаБелль в книге «Акустические территории», где городское пространство рассматривается через призму звуковой культуры: от подземных территорий метрополитена до небесных трасс авиалайнеров, каждый акустический слой обладает собственной динамикой и по-своему структурирует социальные взаимодействия.

Московский звуковой ландшафт представляется более плотным, насыщенным, агрессивным в своих низкочастотных компонентах; петербургский — более разреженным, с большим удельным весом тишины и звуков воды, с иной частотной структурой транспортного шума. Однако интуитивные наблюдения требуют проверки систематическим анализом — именно такую проверку и призвано осуществить настоящее исследование.

Цель данного исследования, таким образом, состоит в сравнительном анализе звуковых ландшафтов Москвы и Санкт-Петербурга с опорой на теоретический фундамент, заложенный классиками акустической экологии — от Р. Мюррея Шейфера до Барри Труакса и Хильдегард Вестеркамп, — и на современные методологические подходы, включая международный стандарт ISO 12913 по исследованию звуковых ландшафтов.

В ходе исследования мы намерены не только выявить основные сходства и различия между акустическими средами двух столиц, но и создать для научного сообщества пусть небольшой, но полезный пласт эмпирической информации, который может быть использован в дальнейших работах по урбанистике, культурологии и акустической экологии. Кроме того, практическим результатом работы станет составление рекомендаций для различных целевых аудиторий — кому и почему стоит выбрать для жизни, работы или путешествия тот или иной город или конкретный район внутри него, — основанных не на субъективных предпочтениях, а на объективных характеристиках звуковой среды.

При подборе информационной базы для анализа автор опирался на фактор достоверности источника и релевантности информации выбранной теме. Теоретическая рамка исследования базируется на трудах участников проекта «Мировой звуковой ландшафт» (WSP) — Р. Мюррея Шейфера, Барри Труакса, Хильдегард Вестеркамп, — а также на работах современных исследователей звука: Брэндона ЛаБелля, Марселя Кобюссена, Берни Краузе с его «нишевой гипотезой» и Алмо Фарина, развивающего направление экоакустики.

Методология сбора и анализа акустических данных опирается на международные стандарты ISO 12913-1-2014 и ISO TS 12913-2-2018, регламентирующие концептуальные основы и процедуры исследования звуковых ландшафтов, а также на практику «звуковых прогулок» (soundwalks), разработанную Вестеркамп и описанную в методических работах по акустической экологии . Особую ценность для понимания социального функционирования звука в городской среде представляют концепция «акустических территорий» ЛаБелля и «звукового материализма» Кобюссена, позволяющие рассматривать звуковой ландшафт не как статичную данность, а как динамическую систему коммуникации между горожанами и их средой обитания.

Структура работы определена поставленными задачами. Вторая глава посвящена теоретическому осмыслению понятия «звуковой ландшафт»: мы проследим историю создания термина Р. Мюрреем Шейфером, рассмотрим его эволюцию в работах последователей, определим критерии, по которым будут описываться и сравниваться звуковые ландшафты двух столиц. Третья и четвертая главы содержат, соответственно, описание звуковых ландшафтов Москвы и Санкт-Петербурга — описание, основанное как на существующих исследованиях, так и на оригинальных наблюдениях автора, структурированное в соответствии с аналитической схемой, обоснованной во второй главе. Пятая и шестая главы посвящены, соответственно, выявлению сходств и различий между акустическими средами двух городов — здесь мы перейдем от описания к компаративному анализу, сопоставляя выделенные параметры и интерпретируя обнаруженные совпадения и расхождения.

Наконец, в заключительной, седьмой главе будут подведены итоги исследования: мы вернемся к исходному тезису о различном темпе и ритме жизни двух столиц и оценим, в какой мере он подтвердился; рассмотрим, насколько составленные звуковые ландшафты соответствуют распространенным в обществе представлениям о Москве и Петербурге; и предложим практические рекомендации для различных целевых аудиторий, выбирающих между двумя столицами для жизни, работы или туризма.

Шейфер, будучи композитором, а не акустиком или экологом по образованию, пришел к идее звукового ландшафта через музыку. В своих ранних работах — «The New Soundscape» и «The Book of Noise» (1968), а затем в фундаментальном труде «The Tuning of the World» (1977) — он предложил рассматривать акустическую среду как гигантскую музыкальную композицию, у которой есть свои авторы (человечество, природа, технология), свои инструменты, свои законы гармонии и свои, увы, многочисленные примеры какофонии.

По аналогии с визуальным ландшафтом, который охватывает все видимые элементы среды в их взаимосвязи, звуковой ландшафт охватывает все слышимые элементы — от пения птиц и шума ветра до индустриального гула и человеческой речи, — причем охватывает их не как изолированные феномены, а как взаимосвязанную систему, где каждый элемент влияет на восприятие всех остальных. Целью проекта, как она формулировалась самим Шейфером, было «найти решения для экологически сбалансированного звукового ландшафта, в котором отношения между человеческим сообществом и его звуковой средой находятся в гармонии».

Ключевая для понимания звукового ландшафта аналитическая схема была предложена Шейфером и впоследствии развита его коллегой и преемником Барри Труаксом. Схема эта, при всей своей кажущейся простоте, обладает значительной объяснительной силой и включает три основные категории звуков.